Книга первая
Желудь из Беловежской пущи
Автор: Александр Волкович
Вековой дуб обронил с ветвей себе под ноги созревший жёлудь, а налетевший порыв ветра прикрыл сиротку от постороннего взора пожелтевшим резным листком. Падая вниз, коричневый кокон потерял на лету серую пупырчатую тюбетейку и оказался на сырой земле непривычно простоволосым, с обнаженной светлой головкой, похожей по цвету на полоску незагорелой кожи.
«Снявши голову, по волосам не плачут» – мог бы подумать и сказать плод, но он лишь затаился, осмысливая неожиданное пространственное перемещение.
Блестя матовым глянцем, жёлудь покорно лежал под хрупким укрытием в ожидании грядущей неизбежности: ему предстояло - либо, провалившись в кротовую нору, произрасти, либо быть съеденным ненасытным диким кабаном, повадившимся кормиться вместе с многочисленным хрюкающим выводком к подножию высокого дерева.
Здесь, под сенью дубравы, был стол и дом многих обитателей Беловежской пущи, и всякий из них находил в тенистом сумраке и усладу, и отдохновение.
Дерево роняло плоды-семена вместе с листьями, которые вскоре истлевали, давая жизнь и питательную среду молодым побегам, а жёлуди служили излюбленным лакомством парнокопытных нахлебников. Если, конечно, последние успевали до шапочного разбора после рачительных соек, трудолюбивых кротов и шустрых мышей.
Слепой подземный копатель надеялся быть самым проворным и мудрым в вечной гонке выживания. Он без разбору хоронил упавшие жёлуди и поедал червей, жирующих под гниющим лиственным покровом, оставляя более сильным лесным собратьям довольствоваться по весне молодыми побегами и зеленой порослью, а нынче – бесполезно топтать осенний ковер в поисках жёлудей и громко шуршать неживой листвой, устилавшей перепаханную почву под дубом.
И только он сам, кряжистый, мудрый, названный Великаном, подпирая вершиной и раскидистыми ветвями поднебесье, казалось, не обращал никакого внимания на копошащееся под его кроной лесное зверье. Дуб сберегал самый большой, самый блестящий и аппетитный зрелый жёлудь для своего закадычного дружка - Одинокого Задумчивого Зубра, который должен был явиться за традиционным осенним подношением со дня на день.
Зубр не приходил долго.
Уже облетела почти вся листва с деревьев и кустов, обнаженные перелески, поля и болота покрыл первый недолговечный снежок, а Зубр все не появлялся в привычном месте.
Не зря его называли Одиноким - он гордо бродил по Пуще где хотел, игнорируя людей, сторонясь сородичей и лесных соседей, пугая своим отрешенным неприкаянным видом все и вся в округе.
Непредвиденные обстоятельства заставили быка изменить своим привычкам, тропам и правилам.
***
Утреннее происшествие выбило Одинокого Задумчивого Зубра из устоявшейся колеи относительно беззаботного предзимнего времяпрепровождения, и случай (повод? закономерность?) не только поставил под сомнение привычные звериные взгляды на мироустроение Пущи, но и подверг реальной угрозе самое зубриное существование. Казавшиеся ранее незыблемыми мир, животное и нравственное благоденствие стали внезапно и решительно нарушенными.
Виной тревоги, приметой близящегося краха бытия послужил поступок егеря из обслуги заповедника – вечно полупьяного неопрятного полешука с выразительной заячьей губой. Он обычно был занят на подвозке сена и свеклы, предназначенных для зимней подкормки парнокопытных животных, изредка дежурил в кочегарке при административном комплексе заповедника. Иногда мужика, носившего резко пахнущую замасленную фуфайку, привлекали вместе с другими подсобниками в качестве загонщика во времена «знатных» охот. Благородные олени, косули и кабаны – даже это перепуганное загонным шумом и гвалтом обреченное на убой дикое мясо – за километр чуяли вонючего страшильщика. А поэтому улепетывали от его запаха с особым рвением.
На сей раз непредвиденная встреча с ним, как оказалось, не сулила ничего хорошего.
Загонщика звали иногда Гришкой, иногда Георгием или Гаврилой – но это не был иконописный Георгий Победоносец, разящий копьем коварного Змея, олицетворяющего темную вражескую силу. Ничем не напоминал фуфайчатый недоросток на кирзовых ножках и мифического Гавриила, приносящего живущим благую весть. Скорее всего, никчемный, с точки зрения зверя, работник заповедника, терзаемый похмельным синдромом и хронической язвой, выступил в навязанной ему роли предателя Гришки Отрепьева – так коварно, гнусно, исподтишка он ткнул в бок Зубра длинной палкой с мочалом на конце, обмакнутым загодя в ярко-красную масляную краску.
Одинокий Зубр пришел к лесной кормушке вместе с сородичами первый раз в сезоне. Подкормку, погруженную на телегу, привозили с наступлением холодов почти через день. Ни самого егеря, привычного, как замшелый лесной елупень, ни безобидной мохнатой лошадки, запряженной в повозку на резиновом ходу, зубры не пугались, терпеливо дожидаясь, когда мужичок свалит свеклу на землю, а то и хватали клубни прямо с воза.
От неожиданного тычка Зубр громко фыркнул и моментально развернулся в сторону егеря, восседавшего на повозке.
Дальнейшей агрессии с его стороны не последовало, и Зубр принял недружелюбный жест вполне благосклонно.
На левом боку зверя, чуть ниже лопатки, образовалась неряшливая пляма, потекшая по шерсти тоненьким ручейком. Как кровь.
Это была метка. Мишень.
Вышеописанное действо означало следующее: старый, не вполне способный производить потомство восемнадцатилетний Зубр, вдоволь потоптавший на своем зверином веку просторы Пущи и изрядно надоевший обслуживающему персоналу заповедника нелюдимостью, непокорностью и непредсказуемостью поведения, подлежал выбраковке и элиминации (отстрелу) как экземпляр генофонда, с этого момента уже не представляющий особой ценности для сохранения популяции. Отработанный материал. Прогнившее бревно.
Замшелое же бревно в образе Одинокого Задумчивого Зубра никоим образом не было готово безропотно принять уготованную ему участь, так как не только еще крепко стояло на коротких - корявых, врастопырку - ногах, но еще умело резво вприпрыжку бегать и вводить в заблуждение самых опытных егерей Пущи. И что особо примечательно для этой неординарной особи – часто задумываться по всякому поводу и без оного. Откуда и пошло его прозвище.
Зверя и след простыл.
***
Быка глодала досада за ренегатство простофили Гришки, отважившегося, по-видимому, за мизерную мзду на коварное (отнюдь не безопасное) клеймение лесного приятеля смертозначащей меткой; терзала обида на двурушных людей, предавших миролюбивого зверя, отдавших его на заклание; росло разочарование в способности привычного родного леса уберечь своего отпрыска от недобрых глаз и действий мнимых его защитников.
Красная метка на боку Одинокого Задумчивого Зубра горела, будто кровоточащая рана, рождая в памяти могучего зверя смутные воспоминания далекой молодости. Именно таким знаком однажды зимой пометили его мать, пожилую зубрицу, которую именовали в стаде Родившей Одного Детеныша Голобрюхой Бизоньей Самкой, - после похода к кормушке под навесом, куда регулярно привозили подкормку для зубриного поголовья.
Привычные к появлению людей зубры безбоязненно приближались к деревянным яслям, где жадно набрасывались на промерзшую кормовую свеклу и дряблый картофель, оставленные служителями заповедника. Так повторялось из недели в неделю, из года в год.
Но… бойтесь данайцев, дары приносящих!
***
Казалось, и на сей раз ничто не могло испортить наслаждения, испытываемого дикими, отощавшими от бескормицы животными при поедании привезенного великолепия. К тому же можно было полакомиться сухим сеном, пахнущим знакомым лесным вереском и земляникой, похрустеть сладкой морковью или капустными листьями с кочерыжками, которых изредка подбрасывают на закуску. И наиболее влекущее наслаждение – вдоволь полизать серые комки соли. Её иногда попросту разбрасывали в снегу вокруг кормушки – и тогда, считай, все взрослое и молодое поголовье небольшого стада дружно вылизывало, выедало, выгрызало снег и обнажившуюся растительность на мерзлой земле до самых корней, до самой горькой тверди.
Родившую Одного Детеныша Голобрюхую Бизонью Самку неспроста называли ее именем - за время своего двадцатилетнего существования она сумела произвести на свет (в страшных муках) всего единственного наследника, ставшего с годами Одиноким, а потом еще и Задумчивым Зубром. И поставили на ее впалом болезненном боку метку тоже неспроста – это был Знак. Но только ни она сама, ни ее подросший к тому моменту трехлетний бычок, ни соседские взрослые зубрицы, а также телки помладше и их детеныши, составляющие автономное зимующее стадо, не понимали, что означает отвратительно пахнущее, ярко-красное пятно на теле уважаемой в стаде матроны.
Прозрение наступило следующим утром, когда выспавшиеся в своей обычной укромной ночлежке зубры по привычке потянулись к месту подкормки.
Там их уже поджидали.
Бойтесь данайцев, дары приносящих…
***
Все встречавшееся на пути Одинокого Задумчивого Зубра, раздосадованного произошедшим, подвергалось придирчивому обнюхиванию, осмотру и критическому переосмыслению.
Прежде всего, безудержный бег могучего быка сквозь сосновую чащу почти до смерти перепугал сопровождавшим стремительное движение треском и грузными ударами ног о землю дремавшего у дерева Дикого Осла С Большими Рогами или, как называли его люди, Сохатого. Благо, хоть не брыкнулся тот от неожиданного стресса в очередном приступе падучей болезни, свойственной старому Лосю.
Зубру не единожды доводилось наблюдать, как дергался всем телом, плевался в беспамятстве рогатый уродец пеной из верблюжьих губ и беспомощно сучил длиннющими сухопарыми ножищами, опрокинутый наземь неведомой силой. В такие моменты к Лосю приближаться было крайне опасно – запросто мог пропороть брюхо судорожным выбросом острого копыта.
Зубр от души жалел старого лесного служаку и, невзирая на его врожденный болезненный изъян, втайне завидовал огромным разлапистым рогам, которыми неутомимый иноходец без всяких усилий сбивал в походе ветви с деревьев, расчищая себе путь. Не говоря уже о том, каким грозным оружием ближнего боя они владельцу служили.
Но… осел есть осел, даже одичавший! Не зря ведь его так люди когда-то прозвали. Нет, чтобы отпрыгивать в сторону в случае опасности и убираться с дороги восвояси. Нервный он, видите ли, ранимый…
С голодухи, что ли, время от времени ослабевал?
Глянь, поскакал, болезный… Скатертью дорожка!
***
Далее Зубр наткнулся в пути на выводок дикого кабана, брызнувший из-под ног визжащим полосатым веером.
Матерый Секач - Поломанный Клык, находившийся поблизости вместе с обрюзгшей, неопрятной свиньей-матерью, оберегавшей потомство, неодобрительно захрюкал, провожая бесшабашный бег старшего в лесной иерархии товарища.
Рассерженный Зубр, хоть и несся сломя голову, однако предусмотрительно полосатое свинство обминул, стараясь не навлечь на себя гнев обросших клокастой шерстью родителей. Связываться с ними – себе дороже обойдется.
В единоборстве опаснее всего - рассерженная свинья, которой может взбрести в голову, что ее детенышам угрожает опасность.
Не до них. Хотя, по правде, давно уже следовало задать хорошую трепку обнаглевшим диким кабанам, повадившимися в жаркие дни валяться почти во всех подряд ручьях и озерцах, пригодных для водопоя. Лесные озера и редкие речушки Беловежской пущи мелеют с каждым годом. Родники иссякают, вода уходит неизвестно куда. Бывает, знойным летом десятки километров приходится мотать по чащобам и низинам, чтобы отыскать чистый, не замутненный ничьим рылом источник. Беда.
***
Зубр, безусловно, лукавил в своих умозаключениях о замшелом бревне, каким, якобы, стали считать зверя сотрудники заповедника в связи со старческим, по зубриным меркам, возрастом. Как бы не так! Даже страдавший наследственными хворями, громадный бык представлял собой великолепный экземпляр популяции лесного бизона: почти двух метров высоты в холке - горбатая глыба на четырех коротких ногах, состоящая из твердого мяса, стальных мышц и упругих сухожилий. И все это скальное образование, в котором основную мощь выражала свирепая голова вкупе с массивным крутым горбом, увенчанная острыми рогами и мочалом раскольничьей бороды, – выглядело как обросшее темно-коричневым мехом по бокам творение, с черной холкой на гребне спины и грозным чубом на широком лбу.
Рога и шкура Зубра могли стать украшением интерьера любого богатого дома, не говоря уже о собирателях охотничьих трофеев, считавших за великую честь обладание подобными знаками охотничьей доблести.
Почти тонна свежего мяса дикого зверя – не в счет. Она ничего не значила даже в сравнении, скажем, с авторской фотографией и победоносно поставленной ногой на поверженном титане, приобретавшей в коллекции зверобоя-любителя неоспоримую силу документа.
Как-никак, времена баронов Мюнхгаузенов давно прошли, и в россказни про меткий выстрел вишневой косточкой, после которого между рогами оленя вырастает цветущее деревцо, никто уже не верит.
Шкуру, чучело, рога и копыта, фотографию загнанного и убиенного подавай!
Тщеславие всегда стремится украсить себя рогами – своими либо чужими.
Придя к такому умозаключению, Одинокий Задумчивый Зубр даже фыркнул от удовлетворения удачно сформулированной мыслью.
Рога! Вот что влечет всех самодовольных людишек, которые толпами наведываются в Пущу в охотничий сезон. Наряженные в наивные камуфляжи, в шляпах со смешными перышками на тульях, с бесполезными цейссовскими биноклями на шеях; вооруженные дальнобойными многозарядными «зауэрами», «браунингами» и «ремингтонами», оснащенными оптикой, - все эти Безрогие на самом деле жаждали стать Рогатыми. Стремились, во что бы то ни стало, заполучить грозные рога, роскошные теплые шкуры уничтоженных законных владельцев, дабы потом возлежать на них у жарких каминов, любоваться висящими на стенах, бахвалясь перед друзьями и знакомыми охотничьими трофеями, добытыми в опасных трудах, лелея свое самолюбие экзотическим блефом.
Что же касается разрешений на отстрел, лицензий, то здесь вступали в силу своя арифметика, своя алгебра с физикой, знать которые отстреливаемому зверью не дано.
Вот и наш лесной герой даже не подозревал, во сколько розовых евро, а, возможно, и зеленых долларов обошелся допуск к отстрелу (читай – убийству) выбракованного зубра очередному иноземному трапперу, прибывшему накануне поохотиться. Неведомо было также, сколько дензнаков перекочевало из портмоне иностранца в потные ладони чиновников из Минохоты, администрации заповедника, которые курировали выдачу разрешений, регулировали валютную очередь любителей пострелять редких диких животных, содержащихся в Беловежской пуще, но почти повсеместно выбитых в Европе. Эта щекотливая тема вообще находилась вне границ сознания, как принято считать, неразумного зверя, как, впрочем, и многих из нас.
Но только неведомые Зубру причинно-следственные взаимоотношения и связи людей каким-то образом сработали, и очередной охотник, наделенный правом безнаказанно убивать (ибо это право было оплачено в твердой конвертируемой валюте) появился на горизонте, а красная метка, услужливо поставленная на боку предателем Гришкой, означала предпоследнюю точку в прологе рокового многоточия.
Одинокий Задумчивый Зубр знал это наверняка. Все повторялось в отвратительной последовательности. Ошибки быть не могло.
***
Родившая Одного Детеныша Голобрюхая Бизонья Самка, также клейменная накануне, не спеша подошла в тот памятный день к кормушке. Сопровождавший ее трёхлетний бычок – это был молодой Одинокий Зубр - вместе с младшими сестрами матери, приходившимися ему родными тетками, и племяшками - двумя скромными телочками, примерно двух лет от роду, к которым Зубр испытывал недюжинный интерес, - медленно ступали по неглубокому снегу, немного отстав, ведомые главной зубрицей.
В морозном воздухе витал кислый запах подгнившей свеклы. Сквозь его пелену просачивались манящие ароматы сухой травы, отрубей, хлеба. Угадывалось еще что-то аппетитное, что неизменно находили животные в рукотворной кормушке под навесом.
После горькой осиновой коры, терпких сосновых побегов, липких березовых почек, набивавших в пасти вяжущую оскомину, аппетитное эфирное многообразие щекотало ноздри, вызывало обильное слюновыделение и желудочные спазмы.
До весны и лета с обилием сочной зелени на кустах и связанным с приходом тепла ощущением постоянной сытой тяжести внутри было еще далеко, а до заснеженной опушки с приготовленными яствами – всего пару шагов. Преодоление, повторяющееся из недели в неделю, из месяца в месяц, настойчиво убаюкивало чувство самосохранения, остроту опасности, ибо всякий раз заканчивалось ничем не омрачаемым, неторопливым насыщением.
Первой утратила инстинкт безопасности уже давно терзаемая хворями Родившая Одного Детеныша Голобрюхая Бизонья Самка, проявившая легкомысленную проворность: она, опередив группу, погрузила морду в пахучую груду - и тотчас поплатилась за беспечность.
Раздавшийся ружейный выстрел заставил ее удивленно повернуть мохнатую голову с черной челкой между рогами в сторону невесть откуда взявшегося стрелка, а затем медленно опуститься на колени.
Пуля попала почти в середину красной метки на грязно-коричневой шкуре, так что рана дала о себе знать наблюдавшим исключительно точками крови на утрамбованном снегу.
Затем последовали другие выстрелы, опрокинувшие зубрицу на бок.
Чужой охотник, выйдя из-за толстой сосны неподалеку, заметно волнуясь, спешил разрядить магазин винчестера, а стоявшие рядом егеря – один, поддерживая подставленный под ствол чужака шток, другой - указывая рукой и громкими возгласами, куда лучше целиться, - вершили свое черное дело.
Красная метка, будто магнит, притягивала смертельные жаканы – и те решетили тело зубрицы кучно, зло, беспощадно.
После непродолжительной канонады, когда рассеялся синий пороховой дым, а животное, затихнув в агонии, застыло неподвижной массой, сопровождавшие гостя работники заповедника оживленной толпой окружили бездыханное тело, начали поздравлять удачливого охотника, фотографироваться.
Об остальных зубрах люди словно напрочь забыли.
А те, с Одиноким во главе, стояли в отдалении, наклонив головы, образовав небольшой полукруг, и, казалось, внимательно наблюдали за происходящим. И только позже, выдержав неловкую паузу растерянного бездействия, ринулись обратно в лес, громко фыркая, задрав кверху плети хвостов.
Одинокий Зубр уже не мог видеть, как подсобники грузили тяжелую тушу на прицеп, как человеки суетились, мешая друг дружке, торопясь покинуть место преступления, как, кашляя выхлопами, выкрашенный облупившейся синей краской трактор с мохнатым грузом поехал прочь по рыхлой снежной колее, виляя обшарпанными бортами, как осторожно, будто крадучись, ускоряя движение, увозила куда-то возбужденного, радостного иностранца черная директорская «Тойота».
Так Зубр стал по-настоящему одиноким.
***
Он вернётся сюда спустя несколько месяцев, в пору весенне-летнего возрождения. Ничто в окружающем не напомнит о разыгравшейся на этом месте трагедии. Все так же будет стоять навес с опустевшей кормушкой, ненужной никому летом, шуметь зеленой хвоей старая сосна, укрывавшая в свое время зверобоя; ни запаха пороха и крови, ни ружейной гильзы не отыщется в густой траве. Разве только порожняя водочная бутылка «Беловежской» невзначай выскользнет из-под копыта.
Наверное, всю накопившуюся за последнее время боль и злость выместит на ней Одинокий Задумчивый Зубр, втаптывая в землю оставленную охотниками фляжку, стремясь раздавить неподатливое стекло, размозжить вонючую посудину с коричневой наклейкой на плоском боку.
Таки расколол ударом толстое бутылочное стекло, поранив подложку копыта и, кажется, угодив мелким осколком в глаз. Не от острого ли прозрачного жала развилась с годами катаракта? Все может быть.
Символически наказав невидимого обидчика, Зубр угомонился. Как успокаивался, бывало, следуя инстинкту, когда прятал лобастую голову в кусты при появлении в поле зрения неожиданного гостя в лесу либо при другой непредвиденной встрече.
Он был всего-навсего наивным и непосредственным в своих поступках, диким обитателем леса, и не таким уж несокрушимым, как повествует молва.
***
Мысль о приоритете рогов не давала покоя Одинокому Задумчивому Зубру. Можно и должно носить их лесному обитателю, наделенному такой отличительной способностью и правом. Не грех менять их по сезону, как меняются листья на деревьях - в твердой уверенности неизбежного обновления. Нет беды и от утраты, целиком либо частично, естественным образом или в бою, это - гордая ущербность. Но как мириться с тем, что из атрибута, компонента выживания и существования рога зверя превращаются в предмет людской зависти и торга – этого Зубр понять был не в состоянии.
Он хорошо помнил свои первые – да простится за далью лет сие фривольное сравнение – блестящие рожки, проросшие по весне, будто гладкие ясеневые побеги: с их появлением шаловливая бодливость неожиданно приобрела эффект признания, переросший со временем в уважительную популярность среди себе подобных. Не вполне окрепший бычок по ходу совершенствования, роста собственного орудия защиты и нападения изо дня в день превращался в сильное животное, с которым вынуждены были считаться окружающие. Грозным наклоном головы, увенчанной острыми клиньями - толстыми у основания на массивном широком лбу и чуть закрученными вовнутрь и вперед на концах – подросший Зубр отпугивал редких пушанских волков, осторожных рысей, бестолковых деревенских собак, докучавших в ходе набегов на лесные хутора; ударами массивной головы, напором грузного горба, напоминающих вкупе ощетинившийся остриями граничный надолб, зверь повергал соперников к отступлению и в бегство в извечной борьбе за самку, за место в стаде, за право самоопределения под сводами Пущи.
Примерно те же задачи и функции выполняли рога других парнокопытных, населявших лес, - нахрапистых лосей, вальяжных оленей, пугливых косуль. С уважением, граничащим с панибратством, относился, например, Одинокий Задумчивый Зубр к своему старому знакомцу - Дикому Ослу С Большими Рогами и его сородичам, болотным лосям. Не было такого случая на памяти Зубра, чтобы губастые длинноногие великаны запросто, без борьбы отдавали свои знатные рога безродным пришельцам-охотникам. До последнего бились за жизнь и ветвистую рогатую доблесть, мужественно уходя от погони, лоб в лоб встречая противника накоротке. Не говоря уже о внутристадных брачных и прочих разборках.
Память и слава им, безымянным и широко известным, большим и тем, которые ростом поменьше, статным и невзрачным, но одинаково достойно пронесшим свою рогатую славу по дубравам и перелескам - до самого конца, до рокового прицельного выстрела!
И совсем уж противоречивые чувства испытывал Зубр к Благородным Оленям, снова заполонившим Беловежскую пущу в последние десятилетия. Чужаки, привезенные сто лет назад невесть откуда, опять расплодились и размножились в неимоверном количестве, бесцеремонно захватывая лучшие травяные поляны, тенистые рощи и речные поймы. Не угнаться стало за ними, пугливыми и изнеженными, в кормежке.
Зубр был твердо уверен в том, что именно это ненасытное стадо, в повадках которого в равной мере присутствовали кичливость, наглость, боязливость и паникерство, сделало густые в прошлом пущанские рощи прозрачными – олени нещадно выжирали широколиственный подлесок осинника, ивняка, орешника, ясеневые и кленовые скопления, обгрызая, будто гусеницы, все, до чего могли дотянуться.
Самцы при этом беззастенчиво хороводили сентябрьскими днями и ночами, собирая вокруг себя целые гаремы безрогих бесстыдниц, буквально боготворивших пышногрудых, длинноногих щеголей.
Но зато и рога у последних, надо это признать, были на зависть большие и ветвистые.
Причем меняли их лощеные франты каждую весну, небрежно сбрасывая где-нибудь в кустах.
Не раз приходилось наблюдать в Пуще картину, когда испуганный Благородный Олень, до того передвигавшийся неторопливым шагом, срывался с места и стремительным галопом, большими скачками мгновенно удалялся, с легкостью перепрыгивая упавшие стволы и кусты. В такие моменты самец при беге укладывал свои замечательные рога на спину и стремительно пронзал густые заросли, оставляя за собой замирающие вдали щелчки от ударов рогов о деревья.
Одинокий Задумчивый Зубр, когда встречался с этой парадной публикой, старался не снисходить до выражения им знаков внимания: игнорировал присутствие, так сказать. Однако с должным пониманием и уважением относился к способности изнеженных с виду задавак решительно отстаивать свои права, сражаться за сердца поклонниц, не на шутку биться с соперниками.
Случалось - правда, довольно редко - когда, сцепившись ветвистыми рогами, не в состоянии разойтись, погибали оба претендента на господство над дамскими сердцами.
И как же горько и больно приходилось Зубру наблюдать, как этих, в общем - то безобидных, беззлобных в общении лесных собратьев безжалостно травили облавами, подстерегали у привычных кормушек, выборочно уничтожая самых заметных и красивых.
Их, собственно говоря, и разводили, и усердно подкармливали исключительно на убой. На потеху и усладу самодовольных охотников, покупающих за презренную валюту «право первой - смертоубийственной - ночи». Убивали их коварно, исподтишка -с вышек, из засадных номеров, с кабин автомобилей-вездеходов, загоняя под смертельные выстрелы облавами.
Рога способны добывать пропитание, защищать и нападать. Расставаться с ними естественным образом жалко, а порою - обидно. (Благородное оленье барство тут не в счет, им при сезонной потере всегда воздается сторицей.).
Однако за красивые рога люди убивают.
И в то же время наличие роскошных рогов гарантирует хоть и временное, но сытное существование.
Как быть?
(Попытка рационального мышления зверя чем-то напоминала оригинальный пример Чарльза Дарвина о влиянии количества престарелых дам на урожай клевера в Англии. Правда, сам Зубр об этом, разумеется, не догадывался).
***
Между тем, дарвинский урок неформальной логики – дамы гуляли на загородных лугах с кошками, которые распугивали шмелей, опыляющих цветущий клевер – вполне употребим и к описанию юного периода жизни нашего Зубра. Казалось бы, самые отдаленные и не связанные во времени и пространстве обстоятельства определяли её ход.
Едва только родившись, теленок был вынужден почти ежедневно преодолевать десятки километров вслед за матерью и стадом в поисках корма. Живительных дубрав в Пуще становилось с каждым годом все меньше и меньше, болота и ручьи с пойменным травостоем высыхали, непригодные в пищу сосняк и ельник вытесняли все остальное. Зато ноги у зубренка становились крепче от дальних переходов, шея и горб наливались силой в регулярных лесоповальных тренировках. Обрушить лбом невысокую осину, молодой дубок, обгрызть терпкую кору – стало для подрастающего животного привычным делом, не требующим заметных усилий.
Со временем и на озимые поля ходить стало не так уж далеко – все ближе и ближе подступали колхозные угодья к родному лесу. Хороша и сочна была та озимь! И под снегом добыть можно запросто. А что брюхо от сладкого изумруда, напичканного селитрой, вспучить может, в этом молодой Зубр и сам убедился – маялся не раз от поносной хвори: срывал и жевал ростки травы-зверобоя, дубовые листья, как и показывала в таких случаях опытная, заботливая мать.
Как должное воспринимались и регулярные благотворительные обеды и завтраки из кормушек, сделанных и наполняемых егерями заповедника. Не будь этой свекольно-сенной дармовщины – еще неизвестно, сколько особей из зубриного, оленьего, косульного стада доживали бы благополучно до каждой очередной весны. Голод – не тетка, а для животных-подростков – действительная мачеха.
Настал момент, когда материнское тепло и запах начали рождать в возмужавшем теле совсем иные, чем сыновни, чувства и желания. Об этой стороне своей жизни Одинокий Задумчивый Зубр вспоминать не любил, однако, что было, то было…
Было сладостное, будоражащее кровь и сознание время ночных тревог и позывов, иссасывающих плоть и рвущих душу, - когда первый раз пытался овладеть самкой, еще не понимая, как это делается, однако, ведомый инстинктом, ломился к избраннице напролом. А могучие быки-одинцы, прибивавшиеся к стаду в брачный период, гнали его прочь - юного, неопытного, слабого - отбрасывая рогами, оттесняя телом, лишая сладкой близости.
Было, когда начал побеждать, сталкиваясь в непримиримой схватке с себе подобными претендентами на любовь, - беспощадно тараня соперников мощным рогатым лбом, пропахивая в противостоянии борозды в земле неотступно упершимися копытами.
Были сладкие моменты вечного слияния бок о бок с избранницей - мордой к морде, хвостом к хвосту…
Был долгожданный, вскоре погибший от неизвестной руки, теленок-первенец; были последующие брачные союзы, рожденные наследники, становившиеся с годами то соперниками, то сезонными невестами…
Круговорот природных эволюций, определяя периоды жизнедеятельности животного, как, впрочем, и всего сущего под сводами Пущи, вел и направлял и его личную жизненную тропу.
Что значит восемнадцать лет бытия? Для парнокопытного животного – это достаточно почтенный возраст. Для ели, сосны - отрочество. Для дуба – ранняя юность. А для какой-нибудь пущанской букашки, то и вовсе – вселенская недосягаемая вечность.
В Пуще каждому сущему свой срок, свой жизненный предел природой обозначен. Коротить его – не моги, он сам по себе проявится, даст Знак.
Настало время, когда и Зубр, уставший опытом, иссякший желаниями, подтачиваемый неизвестно откуда взявшимися болезнями, ушел отшельником в лес, появляясь в знакомом стаде все реже и реже.
Сполна познал, что такое одиночество. Да познает печаль, вкусивший радость! Без этого двуединства нет настоящей жизни – ни у зверя, ни у человека.
Зубр - одинец – это не только гордо, но и горько.
Одним лишь можно было утешиться – былыми победами. А еще – сознанием относительной свободы. Если можно назвать свободой опостылевшее однообразие маршрутов по лесу по все более короткому радиусу, пригодному к обитанию.
Вот и проследи закономерность, определи зависимость: ноги, глаза ослабли либо дорога к желаниям на поверку длиннее и пустыннее стала?
***
Ведя свои размышления в бесплодной попытке соединить внешне несовместимое, Одинокий Задумчивый Зубр укоротил шаг – и с ходу угодил передними копытами в террикон красных муравьев – и фыркнул с досады от своей оплошности. Вдругорядь, конечно же, обошел бы стороной жилище старательных наземных трудяг. А тут – не заметил.
В пору счастливой юности, когда Зубр из угловатого, нахрапистого теленка, съедаемого разнообразными бесшабашными желаниями, превращался в ладного кряжистого бычка, он как-то из любопытства разворотил копытом скос муравейника и долго наблюдал за суетой растревоженного муравьиного воинства.
Тогда глазной зрачок зверя еще не был замутнен коварной катарактой и не пугал посторонних, как нынче, матовым фарфоровым блеском, но хорошо различал вблизи всякую мелкоту, наподобие слепней, мух, пчел и муравьев.
В тот раз в сплошном, казалось бы, хаотичном шевелении летнего муравейника Зубру удалось разглядеть некую закономерность, что-то вроде непонятной игры по неизвестным правилам, которыми руководствовались в своих действиях его обитатели. Одни, словно по команде, тащили к образовавшейся воронке сосновые иголки, палочки, мелкие веточки, разбирали завалы, громоздили новые; другие - не прекращали беготню по извилистым дорожкам, третьи – волокли к муравейнику тела захваченных насекомых-пленников.
Огромное количество работяг возбужденно сновало по куполу и у его подножья, подчиняясь инстинкту, совершая то, что принято называть устами людей циклом жизнедеятельности, рационально сочетающимся с окружающей средой.
Где-то в глубинах кучи происходила невидимая чужому взору внутренняя жизнь, обнаружившаяся наблюдателю-Зубру своим краешком. В том числе - обнажившейся горстью белых зерен-яиц, которые тут же были облеплены набежавшими рыжими ратоборцами и скорехонько растащенными по щелям и узким проходам куда-то в глубину.
Прошло не так уж много времени, как порушенное было восстановлено.
Привлекла внимание Зубра следующая мизансцена: несколько муравьев захватили обезноженную тлю, однако утаскивать ее далеко не спешили, елозя по тельцу пленницы похотливыми усами и лапками. Оказывается, чревоугодники по очереди поглощали капельки сладкого молочка-нектара, источаемого несчастной. Затем поволокли «дойную коровку» в свои хоромы.
Только позже дошел до Задумчивого смысл происходящего: справедливости нет ни среди насекомых, ни среди животных, ни среди растительности. Сильный угнетает слабого и кормится за его счет.
И все это можно было наблюдать в родной Пуще.
***
Вот пробился сквозь толщу мха, припорошенного иголками шепоты, невзрачный росток ели, оживившейся через пару лет диаметрально расширяющейся вкруг ствола юбкой колючих веточек. Высокая, вначале зеленоструйная трава, фиолетовоглазый вереск, нашедшие приют под деревцем, блекнут, истончаются, отступают подальше от разлапистого конуса, дружно поддерживаемого такими же нахрапистыми товарками, заселяющими, словно стога, влажную низину. Отдаляются, несолоно хлебавши, от драчливого хоровода несмелые дубки, клены, грабы и ясени. Не выжить им в младенчестве под густой тенью не по дням выросших смолистых забияк. А те, в свою очередь, продираются стремительными вершинами сквозь чащу старых елей, угрюмо осеняющих живущих внизу густым пологом, засевающих землю длинными початками шишек.
Часть шишек, напичканных еловыми семенами, вышелушили пронырливые клесты и белки, многих подпортил работящий дятел, большинство же сорвалось на землю. Сырость, медленный тлен – их удел.
Но выжившие зерна, проросшие, превратившиеся в дружную хвойную поросль, разрастаются наперегонки с молодыми соснами, вытесняют, угнетают мягкотелых широколиственных собратьев, превращая Пущу в еловое однообразие.
Но и взрослая ель только с виду посягательствами не обременена. Ствол у комля заселяют мхи и лишайники, совершающие настойчивое поползновение вверх. А тут и вершина неожиданно начинает усыхать: ослабевший напор живицы не в состоянии достичь отдаленных ветвей. Всему виной – иссякающий подпочвенный слой грунтовых вод, понижающийся из года в год.
Под корой ослабевшего дерева заводится жук-короед, почуявший его болезненную притягательную слабость. Ель уже не в состоянии залить смолой многочисленные отверстия, проделанные в коре безжалостными полчищами жуков-типографов, а размножившиеся личинки довершают гибель дерева, выжирая животворную лубяную сорочку.
А там уж и гриб-нарост свое урвать поспешает, и прочая гнилоядная плесень, питающаяся древесной мертвятиной.
Кому тризна, кому - пир.
Хищник, обитающий на земле и в небе, рогатый и безрогий травоядный, добывают себе пропитание, уничтожая более мелких и слабых.
А самый главный добытчик и потребитель в Пуще – человек. Он казнит и милует и лесного зверя, и птицу, и дерево, и самое Пущанское Величество. Как ни крути, как ни прячь голову в кусты, но человеческое Величество – величественней. Его глыба – глыбей. Его ум – изощренней. Его алчность – ненасытней. Его глупость и самодовольство – неистощимей.
Человек ничтоже сумняшеся пилит двухсотлетнюю пущанскую сосну, даже не подозревая, скольких живых существ лишает пищи и крова, на корню губит будущее хвойное потомство.
Человек, который должен бояться огня в заповедном лесу, как проказы, беспечно сжигает срубленные сучья, предавая инквизиции ползающее, стрекочущее, растущее и еще не рожденное экологическое многообразие.
Человек, стремясь научить зубра есть с рук, обрекает зверя на поступок, тот - рождает привычку, а она, в свою очередь, определяет судьбу – одомашнивание, вырождение.
Человек, назвавшийся Хозяином Беловежской пущи, поселил в разукрашенном охотничьем домике, как в гостинице, маскарадного Деда Мороза, хотя всему миру давно известно, что родина Деда Мороза-Санта Клауса – заснеженная Лапландия. Самозванец поселился на месте бывшего зубриного питомника, переоборудованного в аттракцион, и пытается делать денежки на своей дутой славе.
***
Топоры, бензопилы кромсают твое тело, заповедная Пуща! Трелевочные трактора, лесопосадочные плуги, бульдозеры и грейдеры бороздят морщины на твоем лице. Асфальтированные дороги, узкоколейки разрезают тебя на части.
Мелиоративные каналы паучьей сетью окружили и глубоко внедрились в дремучие в прошлом леса, иссушая почву, превращая лесные болота в невзрачные сухие лощины, поросшие осокой, чахлыми березками, ольшаником, лозняком и крушиной, почерневшими от печали сосенками-недоростками.
Будто проплешины, на здоровом теле Беловежья разрастаются площади производственных вырубок. На месте сухих елей, пораженных короедом, и множества здоровых деревьев, вырубленных заодно подчистую, сплеча и распиленных на людские хозяйственные нужды, на месте гонких мачтовых сосен, проданных богатым людям, на месте кряжистых вековых дубов, использованных на строительство затейливых теремов новейшей знати, образуются оголенные делянки, расчерченные плужными бороздами хвойных лесопосадок. Им без старости лет до ста расти! Это – о новоселах: слабосильных, проблемных, убогих.
И самый главный грех по отношению к зверю, совершаемый человеком в Беловежской пуще, – кровосмешение, которым вынуждены заниматься зубры и им подобные животные, зажатые в тиски территориальной ограниченности заповедника.
Вырождением зубриного племени, коварными болезнями бессловесных и беззащитных наказывает за это святотатство матушка Природа.
Мрачная картина рисуется вдумчивому наблюдателю.
И только пронырливая, обманчиво кудрявая паразитка-омела - то ядовито-зеленого, то грязно-охрового цвета - болезненными мазками расцвечивает предзимнюю палитру Пущи.
Маскарадные деревья. Маскарадные люди с ружьями. Маскарадная заповедность.
***
Сухо и колко копыту Зубра на бывшем месте умершего топкого болота. Ни испить из когда-то шумливого родника, растворившегося в песках и пропавшего втуне. Ни прополоскать жесткую бороду в высохшем озерке, обмелевшем до жидкой вонючей несуразности с кишащими на дне мерзкими беспозвоночными.
Голодно в прореженном, продуваемом ветрами подлеске, обглоданном прожорливым оленьим табуном.
А ляжет снег на поля да покроются сугробами пожухлые поляны? Обледенеют стволы осин, молодых дубов и грабов, встречающихся на звериной тропе все реже и реже?
Чем насытиться зимним ненастным вечером, кроме как брести по привычке за человечьей подачкой? Чем напитать сосущее плоть чрево, помнящее сочные дубравы и заливные луга, сокращающиеся из года в год, будто шагреневая кожа?
Мрачные мысли ворочаются в воспаленном мозгу Одинокого Задумчивого Зубра, словно мельничные жернова, а кровь пульсирует в венах. Где-то поблизости должен находиться Дуб, Названный Великаном, к которому имеется одно деликатное дельце, давненько требовавшее исполнения. Только от него, молчаливого, надежного, несокрушимого великана можно набраться силы в минуту душевного смятения, о его вековой ствол стереть с шерсти и с души предательскую красную метку.
Сила силу дает, а слабость - хворь и проказу торопит.
***
Если бы Зубр обладал способностью предугадывать замыслы людей, то не стал бы без толку шляться по Пуще, тревожа лесной народ и терзая себя бесплодными раздумьями. Отведенное ему время неумолимо истекало.
Красная метка значила многое, но не настолько, чтобы поддаваться панике. Так думал Зубр. Однако иного мнения придерживались пущанские егеря, направленные дирекцией заповедника на поиски пропавшего помеченного зверя. И пеше, и конно, и на автомобилях-внедорожниках.
Дело в том, что важная особа в лице Иноземного Охотника прибыла накануне в Беловежскую пущу, дождавшись своей многомесячной очереди на отстрел выбракованного зубра. В первый же день приезда знатному зверобою охоту организовали, однако с выбранной жертвой вышла неувязка.
Когда гостя вывезли в лес, куда загодя была доставлена престарелая зубриха, вызволенная накануне из смотрового загона, где провела энное количество лет, то вид пожилого, неухоженного животного поверг охотника в возмущение. Еще бы! Потомку литовского Витовта в - надцатом колене, Охотнику с Большой буквы, человеку, выходившему на единоборство с американскими медведями-гризли и прочими грозными хищниками, завсегдатаю африканских сафари, победителю носорогов, тигров, крокодилов и львов подсунули, пытаясь выдать за белорусского бизона, какую-то ручную тощую корову, которая не в состоянии не только по-настоящему взбрыкнуть и сделать вид, что сопротивляется, но и убежать-то от выстрела не способна!
Иноземный Охотник наотрез отказался стрелять в доходягу и потребовал: либо предоставить ему зверя во всей красе, либо вернуть заплаченную за право отстрела валюту - с неустойкой. В противном случае важный посетитель грозился связаться по телефону с Управделами президента Республики Беларусь, рекомендовавшем гостю охоту на дикого зубра в Беловежской пуще, с вытекающими отсюда последствиями.
Назревал скандал. Международный.
Тогда-то и был привлечен к заговору против Одинокого Задумчивого Зубра «невольник» Григорий-Гаврила, сделавший коварную метку.
Погода между тем стояла отвратительная (для охоты). Зубры, вольно обитавшие в Пуще, разбрелись по укромным местам, хоронясь в чащобе от пронизывающего декабрьского ветра. Кормиться не выходили.
Целая свора егерей и местных охотников рыскала в поисках пропавших лесных великанов.
Расстроенный Иноземный Охотник вместе с директором заповедника пили водку «Беловежская» в роскошных гостевых апартаментах в Вискулях.
Гость вспоминал о своих далеких предках, выходивших на дикого зубра в Беловежской пуще верхом на конях, с копьями и клинками в руках.
Поднимали тосты за славную дикую охоту.
Отвергнутая – и тем спасенная – старая зубриха мирно жевало сено в загоне.
Валютные ставки на ее шкуру и единственный целый рог резко упали.
***
Одинокий Задумчивый Зубр ничего об этом не знал, хотя роскошный дворец в Вискулях, где в тот момент совершалась преждевременная тризна по нему, смутно помнил.
Еще в юности забрел случайно в его окрестности, привлеченный шумом машин, то и дело подъезжавших к правительственной резиденции. Подойти близко не посмел – далеко вокруг прятались за деревьями и курили в рукава люди в тулупах, не похожие на егерей и охотников. Внутри большого здания происходило что-то важное для людей - ярко горели окна, машины туда-сюда сновали по расчищенным от снега дорожкам, густо дымилась труба низкого строения, называемого баней. Так продолжалось несколько дней. Потом все разошлись, разъехались - и все осталось по-зимнему мертво.
Никогда больше не заглядывал сюда бык в своих походах по Пуще. Сохранились в памяти лишь желтые промоины человеческой мочи в снегу под соснами, густо повисшая меж деревьев бензиновая вонь, дохлый банный запах мыла, одеколона и спиртного – а еще ощущение какой-то нечистоплотности и смуты.
***
Тревожно было зверю и нынче. За его косматую голову была уплачена солидная сумма, а сам он находился там, где меньше всего искали и ждали, – почти на границе, разделявшей сугубо заповедную и хозяйственную зоны Пущи, неподалеку от поляны с Дубом-Великаном в ее центре. К знакомому дереву и поспешал наш герой, трижды проданный людьми. Казалось, ночи сами привели быка к этому заветному месту.
***
Если счет людских предательств вести более скрупулёзно, то их накопится на целый воз и малую тележку. «Воз» Одинокий Зубр тащил с собой в душе и на горбу, особо не напрягаясь, по привычке. Но вот «тележка»…
Прокрутив в обратном порядке события, предшествующие клеймлению Одинокого Задумчивого Зубра красной меткой, можно легко проследить взаимосвязь обычной крестьянской телеги, двигавшейся на колесах от списанного трактора МТЗ, и назревавшим смертоубийством вполне крепкого животного, обитавшего в заповеднике. Именно замызганная колымага, можно было подумать, вызвала искреннюю заинтересованность полноватого мужчины в импортной дубленке, который прибыл в Беловежскую пущу в качестве переводчика, сопровождавшего Иноземного Охотника.
В другой какой-нибудь раз ни допотопная повозка, используемая егерями для доставки зимней подкормки зубрам, ни сам возница, восседавший на передке с миной важной сосредоточенности на нетрезвом лице, не говоря уже о невзрачном «савраске», навряд ли смогли бы кого бы то ни было заинтриговать. Но вот человек из Минска проявил к гужевому средству и его составляющих любопытство неподдельное. Как могло показаться со стороны.
- Добрый день, землячок! Откуда дровишки, из лесу, вестимо? – балагуркой остановил он Гришку, подъехавшего конем к кочегарке. Под «дровишками» имелась ввиду груда кормовых бураков, лежащих на возу. Груз давно уже бы должен быть доставленным на дальнюю лесную делянку с кормушками, но егерь завернул к своему месту работы по совместительству за оставленными сигаретами, отсыревшая пачка которых была припрятана в теплом закутке.
- Чего, гришь? Дровишки? – не сразу понял полешук смысл прибаутки.
- Литературу надо знать! Некрасов, брат, это – сила! – витиевато продолжил столичный гость, приехавший к кочегарке на иномарке от гостиничного корпуса Вискулей, расположенного поодаль. Котельная, собственно говоря, и обеспечивала теплом комплекс правительственной резиденции, где важные гости и пребывали в выжидании погожих дней и обещанной охоты на зубра.
- Ну что, посидим рядком, поговорил ладком? А?
«Некогда мне с тобой тары-бары разводить!» - подумал Гришка о словоохотливом незнакомце, явившемся перед очами, однако вслух ничего такого не произнес, наблюдая краешком глаза за посетителем, доставшим тем временем из кармана блестящую пачку «LM».
- Разговорчик-то имеется? – хитро осклабился возница.
- А как же! Все мое ношу с собой! Где тут у вас кабинет для аудиенции?
За последовавшей беседой в кабинете, именуемом подсобкой, за стаканом дорогого марочного коньяка, извлеченного в плоской «нержавейке» из заднего кармана джинсовых брюк, враз одуревший «после вчерашнего» Гришка разомлел, распоясался языком, будто заяц во хмелю, и выложил любопытному столичному чиновнику из турбюро, кем тот и представился, интересующие его подробности. А именно - порядок и особенности кормежки зубров в питомнике, правила отстрела по лицензиям выбракованных особей и тому подобное.
Быстро смекнул хитрованистый полешук то, что именно добивался от него, как представителя обслуги, душа-человек из минской конторы, - такой же, по его словам, зависимый исполнитель прихотей высокого начальства, как и егерь Гришка, в свою очередь денно и нощно радеющий о прокорме и защите зубриного поголовья, которое сидит у служителя питомника «вот где»…
В ходе «аудиенции» выяснилось, что по причине регулярного стресса, наносимого общением с голодными дикими быками, постоянных «перекусов» на службе всухомятку, у Гришки даже язвенная болезнь образовалась, однако он, если чего такое потребуется, всячески готов поспособствовать солидному человеку, такому же подневольному, как и сам, доброму малому, сбившемуся с ног в исполнении капризов заезжего иностранца и его покровителей.
Гришка беспардонно загибал. Никогда его зубры не бодали (разве что колхозный бугай в детстве), а язва желудка явилась следствием пристрастия к зеленому змию, и егерская служба была тут вовсе ни при чем. Привирал егерь для собственной пущей важности. А требовалось от него всего-то малость: надо было во время кормежки подстеречь и пометить зубра, подлежащего отстрелу. Но только не дохлятину, подставленную под выстрелы иностранному гостю намедни, а, что называется, - товарного породистого быка. Чтобы валюта, за лицензию потраченная, не пропала зазря.
Гришке, в случае удачной охоты, водки было обещано «хоть залейся», и пара зеленых бумажек в придачу.
Высокие договаривающиеся стороны пришли к общему выводу, что, ежели у иностранца (оплачивающего заказ) возникнут осложнения с руководством, то охотник всяко перед дирекцией заповедника оправдается: дескать, стрелял, по договоренности, меченого зубра, а того ли зверя подсобники загнали на мушку - не со стрелка спрос.
На том и порешили.
Успех предстоящего дела гарантировало и то обстоятельство, что директор заповедника скоропостижно… убыл в командировку. Говоря откровенно, командировка была, конечно же, липовой – просто директор, попав в оборот именитому гостю, оказался самым ушлым в создавшейся щекотливой ситуации: перепоручил организацию охоты на зубра подчиненным. К тому же у руководителя обширного хозяйства питомника «горел» план заготовки товарной древесины под уже заключенные договора с потребителями, на носу был ввод новой ленточной пилорамы, и вообще дел накопилось невпроворот.
Таким образом, колеса телеги трусости, безответственности и предательства в отношении Одинокого Задумчивого Зубра пришли в движение…
***
«Делов-то - курам на смех!» - оживленно беседовал сам с собою Гришка, направляя телегу по привычной лесной дороге к кормушкам, обдумывая по пути, как сподручней исполнить выгодное поручение, сулившее скорый халявный заработок.
«Считай, раз-два – и в дамках! Лишь бы зубры поскорее на кормежку припожаловали. Самого подходящего в аккурат и помечу…» - рассуждал Отрепьев, успокаивая себя беспроигрышными, по его мнению, доводами. - «В случае возможных осложнений - с егеря взятки гладки, ибо вполне мог он по недоразумению не ту животину пометить, которую требовалось… Работник он маленький, бесправный. Велели ляпнуть краской самого убогого и немощного в Пуще зубра - егерь исполнил в точности директорское распоряжение. А нет, так извольте сами по чащобе лазить, нужного зверя отыскивать. Да и вообще попробуй-ка к этому дикому волоту подступиться - затопчет…»
Слова грели сознание возницы, доводы сомнительной правоты казались ему неоспоримыми. «Дай-то Бог!» - помянул он всуе Всевышнего. Как будто подлость, осененная благословением, переставала быть подлостью. Такая мысль Гришку, конечно же, никогда не посещала.
***
Задуманное в кочегарке вскорости начало осуществляться. Одинокий Задумчивый Зубр, перед этим изрядно изголодавшись, вначале прибился к небольшому стаду своих сородичей, бродивших по лесу в поисках корма, а затем вышел вместе с другими животными к затаренной накануне кормушке на опушке. Там егерь и исхитрился его подкараулить и намазюкать, пережив при этом несколько минут нешуточного страха и риска, о чем можно утверждать с полной уверенностью. И дело тут не в робком десятке, к коему числу относился бывший мелиоратор, а в характере диких лесных волотов или богатырей, как переводится с белорусского языка данное существительное-определение. Волот – значит, богатырь, могучий, несокрушимый, от которого можно ожидать все, что угодно. Поди, угадай, что у него на уме!
Гришка хорошо запомнил свою первую встречу с лесными великанами. Немало страху натерпелся он, совершая с напарником первую ходку к месту подкормки.
Тогда зубры появились из лесу внезапно, загородили дорогу, и не было уже никакой возможности развернуть телегу и убраться восвояси.
Затаив дыхание, егерь-новичок торопливо сбрасывал вилами привезенную свеклу, стараясь не делать резких движений и не глядеть в глаза огромных, шумно дышащих, косматых великанов, обступивших повозку с кормом, подхватывающих длинными розовыми языками клубни с земли, фыркающих, смачно жующих. Из оскаленных пастей валил пар, капала вниз слюна, грязная шерсть топорщилась на спинах черными холками, угрожающе торчали в стороны короткие острые рога. А когда самый крупный в группе самец неожиданно застывал на месте, поворачивал к сидевшему на возу егерю грозную голову, колыхался грузным горбом и, казалось, начинал пристально всматриваться в человека, душа у Гришки уходила в пятки. В последствии знающие люди объяснили: у зубров слабое зрение, поэтому пристальный взгляд не означает готовность к агрессии. И вообще они смирные, не надо только быков раздражать, замахиваться на них, пугать. Они и сами кого угодно напугать могут…
Но ничего, обошлось. Потом привык. А в глаза зубру, как и советовали сослуживцы, старался и впредь не заглядывать. Чтобы не спровоцировать «бзик». А что это такое, Гришка и без советчиков знал по своей корове да колхозным быкам: хвост кверху - и
галопом, галопом, куда занесет…
Сколько бы потом егерю не приходилось общаться с дикими подопечными, бдительности он не терял: старался держаться от бизоноподобных быков на безопасном расстоянии, без надобности у кормушек не задерживался, сено, бураки, соль-лизунец бросал, как попало, убираясь поскорее восвояси. Не мог простить им свою боязливость, свой страх, свою аллергию на скрытую опасность, чужую силу. Может быть, где-то в глубине души и сознавал, что угроза человеку со стороны могучих, злобных на вид животных, мнимая, преувеличенная, однако ничего с собой поделать не мог.
Между тем зубриное стадо Беловежской пущи особых хлопот работникам заповедника, местному населению окружающих массив поселков и лесных деревень в общем-то не доставляло. За исключением традиционных походов на озимые поля, к посевам кукурузы, к стогам сена и соломы, к картофельным и свекловичным буртам на задворках сел и животноводческих ферм. Вояжей, легко объяснимых недостатком кормов, голодом, испытываемым дикими животными с наступлением холодов. Порчу, потраву, поруху влекут за собой эти набеги, но вряд ли они в состоянии по настоящему насытить лесное животное. Поэтому подкормка стала основной головной болью и сотрудников питомника, и работников лесхозов.
В округе ходило немало баек о зубриных подвигах и проделках. Проводя свою жизнь вдали от людских глаз, лесные бизоны постоянно напоминали о своем присутствии не только служащим заповедника, но и местному населению. Ударом рогатой головы зубр легко опрокидывает тракторный прицеп, оставленный без присмотра в поле или на обочине. Зверь может без особой надобности догнать на лесной дороге и перевернуть воз с сеном, до смерти напугав при этом зазевавшегося возницу. И в тоже время пришедшие на кормежку лесные бизоны спокойно относятся к лошадям, запряженным в телеги, летом довольно регулярно являются на «свиданки» в домашние и колхозные коровьи стада, пасущиеся на выгонах. Но вот, к примеру, вид и звук движущегося мотоциклиста вызывает у зубров вспышку необъяснимой ярости и настойчивое желание преследовать нарушителя спокойствия. Не любят зубры, судя по всему, шумных рокеров. Не испытывают также пущанские аборигены особой приязни к любому транспорту и технике, предпочитая ретироваться при появлении в поле зрения и слуха движущего, урчащего, грохочущего и воняющего выхлопными газами железа на колесах и гусеницах. Иногда случается, что бык идет на них в прямую лобовую атаку…
***
Все эти повадки и выкрутасы были в определенной мере присущи и Одинокому Задумчивому Зубру, и слава о нем, как о самом капризном и нахрапистом зубре-одинце, давно разнеслась по деревням и лесхозам Беловежской пущи, среди сотрудников заповедника и Национального парка. Однако во взаимоотношениях данного представителя зубриного племени с егерем Гришкой существовала некая темная, как пущанская еловая чаща, подоплека, разглядеть которую постороннему глазу вряд ли удастся. Так уж получилось по жизни, по автономному, и в то же время совместному существованию в пределах заповедника дикого зверя по кличке Одинокий Задумчивый Зубр и человека в обличье болезного мужика Григория, мелиоратора-бульдозериста в прошлом, и егеря в настоящем, что оказались они с некоторых пор связанными незримой цепью - прочной буксирной чалкой, наподобие тех, которыми трелюют спиленные хлысты на лесхозных делянках и буксируют застрявшую в бездорожье технику. Поэтому Гришкина красная метка не случайно попала на шкуру именно этого животного.
***
Выходец из полесской столинской глубинки Григорий переехал на постоянное жительство в деревню Пашуцкая Буда, что в Каменецком районе Пущи, после того, как свернулась мелиорация в его родных краях, и осушать там стало нечего. Пропали болота. Стали ненужными и многие из механизаторов бывшего республиканского треста Полесьеводстрой, в том числе и бульдозерист Григорий, так же как и сотни и тысячи ему подобных исполнителей, вволю и безнаказанно покромсавших белорусскую болотную земельку, а с расформированием и сокращением мелиораторских механизаторских отрядов оказавшихся брошенными начальством на произвол судьбы.
В одночасье ставший безработным Гришка после долгих поисков нашел себе сперва должность лесхозного тракториста, потом пристроился егерем заповедника. Благо замолвила словечко за братца родная сестра, проживавшая в Пашутской Буде и бывшая замужем за главным инженером местного лесхоза. С тех пор и перебивался вчеращний мелиоратор в случайной егерской должности, с тоской вспоминая былую мелиораторскую вседозволенность и бесшабашность. И денежность в том числе.
И все бы то ничего в этой незатейливой житейской истории, в этой рядовой неброской судьбе, если бы не одно обстоятельство, не одна червоточинка, зароненная в душу белорусского селянина штурмовщиной пронесшейся над краем повальной мелиорации, возведенной советской пропагандой в ранг величайшего трудового свершения в Белоруссии. Как и в любых масштабных человеческих деяниях, рискованных и авантюрных, остался по завершению зримый и незримый осадок: экономический просчеты, невосполнимый экологический урон, зарытые в землю народные деньги, обезображенные территории и судьбы. Что из них перевешивало, судить трудно. И хотя само по себе осушение полесских болот дало много положительного в плане развития сельхозпроизводста на селе, оно занесло в души многих людей дремавшую до поры до времени инфекцию, можно считать, изъян нравственного толка, душевного свойства. Ибо люди пренебрегли во времени и пространстве библейскими принципами, заповедями, запретами – чем хотите. Смысл произошедшей эволюции в умах и сердцах можно свести к одному: единожды подняв на погибель живого всесокрушающий, бездумный, узаконенный топор, остался в итоге приученный к безнаказанному уничтожению окружающей среды индивидуум ущербным сам…
Симптомы потаенной хвори были выражены у егеря Гришки вполне определенно. Он давно уже потерял жалось и сострадание к кормившему его лесу, к деревьям, к зверю и птице. Ничего ему не стоило загубить «душу живу», а лесную – и подавно. Тем паче, что считались они объектами и существами вроде бы ничейными, общественными, государственными. Например, детеныш пугливого оленя в заповеднике. Или подсвинок дикого вепря. Либо иная уязвимая живелина, которую втихаря и придушить не грех, если подфартит обнаружить бедолагу запутавшейся в коварном силке, в чужом браконьерском капкане. А следуя известной истине о возрастающем количестве дров в глубине леса, Григорий со временем и сам стал браконьерничать в Беловежском заповеднике по мере сил и возможностей: то тайком капкан поставит на козьей тропе, то олененка, затаившегося в кустах в ожидании спугнутой матки, придавит. Единственное, чего опасался, - это ружьишком баловаться да на крупного зверя зариться. И не сказать, чтобы начальства особо боялся, или попасться с поличным остерегался: Пуща-то огромная, поди сыщи самовольного стрелка в заповедном лесу, и не увидишь звериного забойцу, и не услышишь. Просто сестру, хлопотавшую о судьбе непутевого братца, подводить под монастырь браконьерством не решался. В Беловежском заповеднике дозволено вольготно палить из охотничьего ружья разве что большому начальству и пришлым охотникам по лицензиям. Всем прочим самовольным стреляльщикам – строгий запрет. Браконьерству челяди – бой! Так уж повелось из года в год, из века в век…
***
Где же и когда впервые пересеклись пути-дорожки нашего зубра и незадачливого пущанского новосела Гришки? Ответ прост и даже проще, чем можно предположить. Конечно же – в лесу. Конечно же - вдали от посторонних глаз. Потому, что все незаконное, неправое и неправедное рождается не иначе, как в местах безлюдных, потаенных - в лесной ли чаще, в потемках ли дремучей души… А иначе и быть не могло. Ведь не стал бы проныра Гришка безбоязненно гнать самогонку, как гнал когда-то на своем глухом хуторе, в новой деревенской хате, в селе, носящем название Пашутская Буда, где вторая часть странного словосочетания, можно сказать, говорящая! В первое время не мог бывший хуторянин привыкнуть к новому месту, в относительному многолюдью, к порядкам, где каждый из сельчан был на виду. Выходило, что «Буда» и есть буда - в каждую щелку соседям видно, чем хозяева занимаются в любое время суток и чем дымок из трубы пахнет – пирогами либо сивухой.
Таковы, кстати, издержки любого сельского житья-бытья, непреходящий идиотизм которого подчеркивал в свое время известный классик теории социализма, и в постижении которого, в части товарно-денежных отношений, новоиспеченный житель пущанской деревни Григорий был не слишком оригинален. А, говоря понятным языком, разместил он свой самогонный заводишко, по частям перевезенный с прежнего места жительства, там, где и полагается в таких случаях – на глухой лесной делянке, подальше от любопытных глаз. В густом ольшанике, рядом с водой. Туда почти не заглядывали егеря и охотники, а если и забредал случайно лесничий, то предпочитал о находке помалкивать. Лесхозные работнички исправно несли «государеву» службу, регулярно получая мзду жидкой валютой местного производства с доброго десятка владельцев подобных подпольных производств, хоронившихся в округе. А милиции на территории заповедника делать было нечего. Здесь действовали свои законы и правила.
И ладно все у Гришки складывалось: транспорт, считай, собственный под рукой, безотказный, бесшумный, спрос на самогонку в округе надежный - вот тебе и копейка лишняя, и обменная валюта на любое хозяйственное приобретение и наемную силу, и на казенное пойло экономия. Живи – не хочу!
Приехал как-то однажды Гришка телегой на свою заимку проверить готовность браги, что доходила до нужной кондиции в большом чане, сваренном из стальных листов и заботливо прикрытом дерюжкой, а застал там полнейший кавардак – чан опрокинут, вылитая брага уже высохла на земле, только лужа абрисом погасшей пены обозначена. Аппарат со змеевиком, топка - покорежены, а порожняя посуда, трехлитровые банки, бутылки для готовой продукции - раздавлены, разбросаны и осколками в кустах блестят.
«Кабан похозяйничал!» - мелькнула догадка.
Приглядевшись к следам, сообразил: копыта совсем не кабаньи, а зверя покрупнее – лося, оленя. А вероятнее всего сам властелин Пущи, зубр на Гришкиных самогоновых именинах погостить изволил. Да, он. Отпечаток на зубра показывает. Беда…
Чертыхаясь, егерь, как сумел, аппарат топорным обухом отрихтовал, чан на прежнее место водрузил, брагу по новой замутил. Для этого пришлось внеурочно смотаться домой в деревню за дрожжами и сахаром. Воду ведерком натаскал, зачерпывая из крыничного озерка неподалеку. Охранять что ли брагу от посягательств придется?
С тех пор и повелось: нет-нет, да появлялся неугомонный зверюга на заветном месте и все хозяйские труды сводил насмарку. Однажды удалось увидеть вблизи непрошенного гостя – это был он, самый скверный в Пуще зубр-одинец, огромный, как скала и черный, словно сатана. Еле отогнал его криками и стуком. А где гарантия, что не воротится в любой момент? Видать, запах сивухи, алкоголя чем-то притягивал быка и действовал на него наподобие красной тряпки. Что делать?
Пришлось Гришке во избежание лишней вони в лесу и непрошенных погромных визитов готовить брагу в сараюшке подле деревенской хаты, а созревший полуфабрикат возить в лес в молочных бидонах и тут же пускать в переработку. Что было не слишком эффективно и небезопасно: двадцатилитровые фляги на телеге от чужого глаза в дороге не спрячешь. Другое дело чан в лесу на двести литров: созрела закваска, развел кочегарку – и кап-кап, сколько потребуется в лесной тиши и безопасности. К дыму, к огню зубр не выходил, несмотря на сивушные ароматы – опасался человека. А уедет хозяин – зубр тут как тут: вынюхивает, землю копытами роет, остывшее железо крушит.
С тех пор, как затеялась «тяжба» с шальным великаном, повадившимся на заимку, Гришка потерял покой. Не раз намеревался перебазировать заводишко, если так можно было его назвать, в более укромное место, однако всякий раз с досадой отказывался от бесполезной затеи. Что толку? Захочет – отыщет.
Единоборство егеря с Одиноким Задумчивым Зубром продолжалось с переменным успехом не один месяц. И вот выпала оказия свести с вредным животным счеты - красной меткой подвести неугомонного зубра под выстрел иностранца. Гришка с готовностью ухватился за такую возможность. Ни столичный гость, подвигнувший егеря почти на тореадорский подвиг, ни кто-либо другой из знакомых, сослуживцев и близких, кроме, разумеется, жены, не догадывался о подоплеке Гришкиной услужливой готовности порадеть приезжим охотникам. К чему им чужие проблемы?
***
Между тем на Пущу обрушилась непогода, подарив Одинокому Задумчивому Зубру и другим участникам предстоящего заказного убийства дикого охраняемого животного, включенного в Красную книгу, непредвиденную передышку, которую каждый из посвященных в нашу историю использовал по своему усмотрению.
Гришка, посчитав свою часть дела сделанной, отсиживался то в кочегарке, то дома, стараясь не попасться на глаза своему новому другу-переводчику, дабы не оказаться срочно мобилизованным под охотничьи «горны и стяги».
Иностранный Охотник теребил переводчика и обслугу заповедника, настаивая активизировать поиски исчезнувших на просторах заповедника зубров и, в частности, меченного, подлежащего отстрелу.
А сам «виновник торжества», как только стих ветер и припорошенная непогодой Пуща успокоилась, направился к своему старому лесному приятелю Дубу-Великану, чтобы с его помощью развеять овладевшие быком мрачные мысли, смуту и неразбериху последних тревожных дней.
***
Но что-то не по силам поклажа. Ноги у Зубра подкосились от неожиданно свалившейся на безгрешную голову ноши.
На знакомом месте дерева- великана не оказалось
Зубр – отнюдь не глупая свинья, которая очи горе никогда поднять не удосуживается и роет меж дубовых кореньев, вверх не глядя.
Лесная поляна, где должен был стоять огромный дуб, уже издали ему какой-то сирой показалась. Не было на ней дуба. Сгинул. Только вмятина в земле, куда падал ствол, осталась, и огромного диаметра искромсанный бензопилами пень.
Видать, не сразу покорился лесорубам кряжистый великан: и так, и сяк его подрезали, подрубали, пытаясь стронуть с места, наклонить и обрушить.
Не глянулась кому-то из начальства его засохшая вершина, вот и сгубили величественное, живое дерево. А изгрызенный комель с куском ствола, похожий на гигантскую булаву, так и вовсе в сторону тросами оттащили, ибо рады ему не дать - ни в какую пилораму не поместится.
Сонм противоречивых чувств, мыслей и ощущений обрушился на бедное животное. Было такое впечатление, что очутился он один-одинешенек посреди глухого леса морозной стылой ночью, а где-то рядом оглушительно треснул налитый живицей сосновый ствол – и эхо звонкого щелчка заметалось среди заледенелых деревьев, отскакивая от них, не находя пристанища в безмолвной промерзшей чаще. А потом внезапно угасло, отыскав исход.
Одновременно в косматой бычьей голове что-то лопнуло - и взорвавшееся в мозгу озарение, вначале ослепив, начало растекаться вокруг, высвечивая в морозной дымке прежде неясные предметы и очертания.
Да, да, озарение! Казалось, что исчезла, пропала долго мучавшая его катаракта, и глазной хрусталик, оживший в солнечном луче прозрачной льдинкой, отчетливо отразил и преломил в мозгу разноцветье окружающего мира.
Затуманенное прежде стало хорошо различимым. Неясное – отчетливым. Недопонимаемое – очевидным.
Люди по этому поводу говорят: не было бы счастья, да несчастье помогло, но только какое дело Зубру до людей, с их незамысловатыми страстишками и заботами?! Что ему до их тракторов и бульдозеров, кромсающих живой покров земли, до чадящих вонючих лесовозов, увозящих в неизвестность поверженные деревья, до грохочущих пилорам, денно и ночно заглатывающих мертвые стволы?! Что ему до ружей, собак, егерей, кормушек?!
Вот она, суть бытия - пень на месте живого дерева…Итог существования. Смысл жизни.
Кто же виновен в происходящем? Кто должен ответить?
И поражаясь своей способности масштабно мыслить, Одинокий Задумчивый Зубр пришел к неожиданному умозаключению, зревшему в его косматой голове все последнее время. Сделанный вывод так поразил зверя, что он даже остановился, замер, воодушевленный нарисованным в сознании образом.
Все прегрешения людские перед Пущей, большие и малые, в ясном разуме совершенные и по нелепой случайности – одного греховодного поля ягода. Зло, однажды содеянное, с годами копится и разрастается в живых душах непроходимыми бурьянами и чащами, и только коленнопреклонное покаяние за все загубленное тропинку в этом дремучем бездорожье проторить способно. Ибо все в мире сущее, живое и не одухотворенное, связано незримыми узами, а посему - хруст сломанной былинки, крик птицы-подранка, вой голодного зверя, стон неудовлетворенной плоти, воспаряя к небесам, растворяясь во Вселенной, о неведомые иные сферы и миры отражается и в миллионы крат усиленным эхом назад же к нам возвращается, повторяясь и множась в окружающей обыденности, в нас самих неожиданным, а порою страшным неотвратимым резонансом.
Как гроза в лесу догоняет. Не убежать от неё и не скрыться.
Ничего такого, конечно, Зубр не вопросил, не воскликнул: куда ему, неразумному! Обошел надгробье, обнюхал.
Только предмет, похожий на пулю, с земли слизнул.
И ушел.
Он знал сейчас, куда надо идти.
***
Печальная картина места гибели старого друга, под кроной которого Зубр появился на свет и провел лучшие годы своей жизни, что-то изменила внутри утомленного тела и мятежного разума мятежного быка. Окружавшее вырисовалось отчетливей, контрастней.
Почувствовав странное облегчение от наступившей ясности ума, побудившей мысленную активность и мышечное напряжение, Зубр продолжил движение в заданном направлении, одновременно стараясь не оборвать неосторожным шагом зазвеневшую внутри тела струну, чтобы не дать погаснуть затеплившемуся в мозгах костерку. Действия зверя напоминали передвижение сомнамбулы, завороженной лунным светом, видимым только ей одной, зовущего в неясную даль.
Хлестали по бокам ветви хмызняка, преграждали тропу упавшие стволы и выворотни, хрустела под копытами, раня щиколотки, ледяная корка застывших мочажин, старались сбить с толку кочковатые сухие болотца, томили затяжные участки густого ельника, напрягали облысевшие можжевеловые взгорки, просеки и борозды на них. И пни, пни… А еще - вырастали на пути плотные ряды сосновых посадок, застилавшие взор, похожие на частокол колючего забора…
Однако ничто не служило помехой пружинистому ходу зубра. Что стоили эти смешные препятствия, ели впереди маячила звезда?! Или сон? Или сказка?
Наваждение, овладевшее животным, продолжалось до тех пор, пока Зубр не удалился за несколько десятков километров от родовой полянки с торчащим на ней надгробьем своего крестного отца, и очутился в окрестностях Дикого болота, которое огибала по краю звериная тропа, ведущая в западном направлении.
Самое обширнейшее в прошлом, непроходимое болото Пущи, названное «Диким», с годами высохло, зачахло, и только местами хранило оголенные от густой растительности травянистые поляны с предательской топью под ними, а в основном представляло собой безликие низины, покрытые чахлым ольшаником, лозняком, крушиной и песчаные, поросшие сосняком, островки-выспы.
Где-то между ними Зубр уткнулся в почерневший от времени стожок, забытый людьми, сходу разворотив его, да так и затих, остановленный дыхнувшим в ноздри прелым сенным запахом. Только тогда почувствовал, как проголодался в последние дни, устал.
Пока жевал, переводя дух, начал понемногу остывать – да так и задремал, зарывшись мордой в сухую траву, хранившую лето.
А в полудреме почудился, будто наяву, манивший к себе хрустальный круг, витавший в воздухе в каком-нибудь метре от головы - дрожащий, искрящийся.
Это, пружиня на тонких нитях, висел в прогалине сотканный летним пауком-крестовиком ловчий хитиновый диск, отбеленный инеем. Его не смогли изорвать ни порыв осеннего ветра, ни пролетавшая меж ветвей птица, ни случайный лесной ходок.
Паутина выглядела полосатой мишенью с диаметрально разбегающимися из центра лучами, похожими на солнечные.
От горячего дыхания задремавшего зубра рисунок истончился, скомкался и медленно уплыл, подхваченным и унесенным сквозняком. Как сон…
Не верьте тому, кто станет утверждать, будто бы зубрам не снятся сны и дикие животные, также как их одомашненные собратья, не способны верить в будущее и вспоминать о прошлом. Чаще смотрите в огонь ночного костра, чтобы понять и почувствовать суть и истоки всего живого и думающего на земле…
***
Долго ли, коротко ли длилось забытье утомленного Зубра, сказать трудно. Но только вдруг стали кромсать его бока чьи-то острые зубы, жадные пасти, рычащие и рвущие тело на части. Кусками выгрызали шкуру, захлебываясь голодной злобой и свежей кровью. И так, и сяк отбивался Зубр от наседавшей, невесть откуда взявшейся волчьей стаи, стряхивая запрыгивающих на спину и холку, круша копытами лохматые тени, поддевая их острыми рогами.
Волки стремились оттеснить загнанного быка на пятачок застывшей болотной промоины - обездвижить на скользком льду, лишить возможности маневра - а бык прорывался на твердое, в спасительную чащу, к могучему дубу на опушке, дабы, прижавшись к надежной шершавой стене, встречать нападавших рогами, не опасаясь за тыл.
А когда истерзанному шквалом укусов животному удалось достичь выгодного рубежа - стая отхлынула, закружилась вокруг широкого дерева с прижавшемуся к нему Зубром мелькающей каруселью, по ходу оголтело набрасываясь на раненых и разрывая своих же покалеченных. Затем по сигналу вожака звери отступили…
***
Зубр проснулся. Не было поблизости никаких волков. Привиделось, причудилось. Последнего матерого ему доводилось встречать мимоходом лет десять тому назад. В пору своей зубриной юности. Давно уже не слышала Пуща голосов волчьей стаи – выбили серых, истребили. Нынче их немногочисленные выводки и семьи хоронятся в непроходимой чаще, на охоту выходят по одиночке и малыми ватагами. А когда-то лет сто, а то и двести тому назад не было зверя в Пущанских лесах и дубравах, страшнее голодного волка. Панический ужас наводило появление в округе кровожадной, безжалостной своры, сбившейся в лютые морозы в голодную стаю, ведомую хитрыми, умными, бесстрашными вожаками. Не жаловали волки ни человека, ни самого крупного обитателя Пущи – зубра. Могли загнать, загрызть одиночное животное, если удавалось отбить его от стада и обессилить утомительным преследованием и непрерывными атаками.
Нынче иные зубы и пасти терзают заповетное тело. Где взять силы для побега, для возрождения?
Но, чу? Чей это лай доносится издалека? Погоня? Не по его ли грешную душу?
***
Мысли и образы, посетившие мятежного Зубра, наверное, и были навеяны сновидениями, не единожды приходившие к нему под развесистой кроной Дуба-Великана. Можно назвать эту спонтанно рождавшуюся способность проблесками генетической памяти, но только кто отважится доказать её безусловное существование в живой материи, равно как и отрицать очевидное? Остается лишь поверить либо отвергнуть гипотезу.
Кто, как не Его Величество неуловимое Время, олицетворенное в могучем Дубе, заложило в забубенную помять уязвленного людьми зубра, мечущегося по лесу, полузабытые воспоминания-образы знакомого леса, в одночасье ставшего неприветливым и неуютным? Откуда, как не из глубины веков, это томное, тревожащее знание давным-давно минувшего, истлевшего в дали лет? Исчезнувшего, но не забытого.
В каком увядшем колене его далекий предок - неуклюжий теленок, молодой, полных тщеславных надежд бычок, или матерый хладнокровный бык - уже проходил этой исчезающей тропой, пил воду из умершего нынче родника, что животочит где-то под подземным камнем и дает о себе знать невидимым, чуть слышным журчанием? Возможно, это был его отец, такой же суровый зубр-одинец, или отец отца, или дед его прадеда? Сколько их помнит Пуща – сильных, независимых, гордых! Они рождались, вырастали, производили потомство, готовое идти самостоятельной дорогой. Они почти никогда не умирали своей смертью, но гибли от копий, кинжалов, ружей. Они были и есть плоть от плоти Беловежской пущи, а их сила и мощь – рождена силой и мощью вековых Пущанских дубов.
И вот очередной великан рухнул. Неужели и зубриному роду наступил предел? Неужели закончился славный гон?
***
Дуб дубу рознь, а великаны растут порознь. На то они и самые старые в Пуще, ибо с давних пор существуют. Высоко сижу, далеко гляжу!
Королей и герцогов, генералов и солдат, разбойников и партизан довелось видеть за свою долгую жизнь этому Дубу. Все они, без исключения, искали в Пуще одно – наживу, убежище, охотничью славу, ничего не давая лесу взамен. Только вырубали безбожно во все века.
Войны, революции, смуты всех времен волнами прокатывались под молчаливым Дубом, оставляя зарубки на теле.
Дуб помнил те времена, когда по дремучей Беловежской пуще-пустоше вольно бродили несчитанные зубриные стада, в сочных долинах паслись непокорные дикие лощади-тарпаны, длиннорогий бешеный бык-тур оглашал окрестности грозным ревом, вразвалку передвигались огромные косматые медведи, на ветвях прыгали пятнистые рыси и стаи белок и куниц, бобер строил запруды на многочисленных ручьях, озерах и реках, а по полноводным руслам люди сплавляли лес.
Редкий охотник отваживался в одиночку пересекать Великую Пустошь с севера на юг, с запада на восток – мог запросто пропасть бесследно в дремучих чащах и непроходимых болотах.
В глубине лесных зарослей стоял вечный сумрак: там водились Лешие (правда, живыми их никто не встречал), а в зеленых топких недрах - страшные Кикиморы.
Когда птицы встречали утреннюю зарю – ничего не было слышно в двух шагах от оглушительного пения.
Вечерний хор лягушек перекрывал по своему многоголосию шум густых дубрав.
Рыбы в реках водилось так много, что в пору нереста вода бурлила кипящим котлом от их любовных игр.
Что до диких ослов-лосей, то в рогах одного небольшого стада можно было заблудиться, а по спинам диких вепрей – переходить болота, будто по кочкам, столько их обитало в Пуще.
Велика, прекрасна и могуча была Беловежская пуща в стародавние времена!
Но только оскудела со временем благодатная заповедность: обмелели открытые воды, зачахли лесные болота и потайные речушки, ушел из безлесья, а то и был безжалостно уничтожен крупный зверь – медведи, волки, рыси, бобры…
Наступил час, и поголовно, до единого выбили, извели алчные охотники - царствующие самодуры и добытчики всех эпох - гордость Пущанского леса - зубра. Только потом, спохватившись, отыскали на стороне пяток сохранившихся где-то быков и телок, привезли сюда, чтобы не дать исчезнуть семени, угаснуть породе.
Только не та уже масть, не та стать. По пальцам можно пересчитать сильных и здоровых. Полукровки… Выродившаяся разношерстная семейка, погрязшая в инцесте, вынужденная от бескормицы глодать колхозную свеклу, пропитанную нитратами, выстраиваясь в очередь за подачкой. Пара сотен убогих родственничков, ближних и дальних – вот что такое сородичи Одинокого.
Бедуины в грязных рваных чалмах, бредущие по зеленой пустыне.
Воскресшие сфинксы с глазами младенцев.
Одинокий Задумчивый Зубр - один из немногих уцелевших столпов Беловежской пущи, наследный принц крови, отторгнутый, обреченный на гибель. И если не доконает его пуля самозванца, пущенная вдогон, то сделает это обнищавший лес, ставший в одночасье чужбиной, не способной ни прокормить, ни защитить, ни восполнить угасающие жизненные токи. Ведь с каждым годом все жиже кровь в потомках, все рыхлее наполнение прекрасной дикой формы…
Не лучше выглядит и сама нынешняя Пуща - общипанный, высушенный, прореженный дегенерат под елово-сосновой обманкой.
Люди, подобно травоядным динозаврам древности, уничтожившим широколиственные леса на огромнейших территориях земли, извели в Пуще рощи вековых дубов, грабов и ясеней, лип и кленов, против которых сами по возрасту - младенцы, а их искусственные хвойные посадки - зелень пузатая.
Дуб-Великан - последний из могикан. Никакой человеческой жизни, крат помноженной, не хватит, чтобы отследить рост дерева от желудя до хотя бы метрового обхвата ствола. Никакой меркой не измерить накопленные деревом знания, спрессованные в линиях его годовых колец. Ничьим велеречивым устам не пересказать произошедшие на веку могучего дерева события и истории, свидетелями которых довелось ему быть.
Да и сам он в своей долгой-долгой жизни был немногословен. Разве только изредка нашептывал своему другу Зубру самое сокровенное, напевал тугими ветвями, посвистом лесных птах откликался да зверье в своих кронах укрывал. И плодоносил изо всех последних сил, род свой дубовый продолжая. И не только дубовый, а всего живого в Беловежской пуще. Потому что, как бы люди ни спорили, какие бы гипотезы ни сочиняли, а земля держится не на трех сказочных китах, а на Пущанских дубах. И существует, не рушится, пока самый последний из них не упадет. Так-то!
Эту истину Одинокий Задумчивый Зубр знал не понаслышке. Она родилась вместе с ним, жила в нем и с ним прекратит свое существование. Неужели навсегда испарится дивный сон, исчезнет Пущанская сказка – прекрасная юдоль, напетая шумом ветвей старого дуба?!
***
Беловежская пуща самой своей заповедной, дремучей частью напоминает на географических кадрах условный вопросительный знак, развернутый в обратную сторону. Как сгоревшая спичка – массив изогнут крючком. Край воображаемой пепельницы, где эта «спичка» находится, обозначен почти прямой линией государственной границы Республики Беларусь – бывшей госграницы СССР. За проволочным заграждением и контрольно-следовой полосой, называемой КСП, - территория Польши. Массив Пущи продолжается там. Польский участок примерно равен по площади белорусскому Беловежью.
Каждая из сопредельных сторон считает свою Пущу самой главной, самой древней, а остальную – тоже своей, несправедливо отрезанной госграницей.
Несколько десятков лет продолжается эта полемика, иногда приводившая стороны к обоюдному решению: хотя бы, на худой конец, сделать проходы в пограничном проволочном заграждении дли миграции диких зверей. По обе стороны границы зубры по причине родственных, внутристадных скрещиваний постепенно вырождаются, деградируют.
С вступлением Польши в Евросоюз и НАТО вопрос беспрепятственного перехода диких охраняемых животных через государственную границу на участке Беловежской пущи окончательно повис в воздухе. Без ответа.
***
Именно к западной границе держал путь Одинокий Задумчивый Зубр, и мысли в его забубенной рогатой голове возникали и корчились сгоревшими спичками.
Он не раз бывал в младенчестве у проволочного заграждения на границе. Сюда приводила вначале мать, а потом и сам, подросшим, забредал, влекомый зовом крови, генетической памятью.
Не единожды собирался преодолеть колючий забор, однако в последний момент отступал. Сознание зверя, развращенное людьми, сигналило: за ограждение нельзя!
Бывало, подолгу таился в зарослях поодаль границы, наблюдая за проезжавшими вдоль вспаханной полосы армейскими автомашинами, людьми в зеленых фуражках со злыми, чуткими собаками на поводке. Каждый раз овчарки, учуяв Зубра, поднимали рычание и лай, а солдаты иногда стреляли в воздух, отпугивая зверя.
Нынче же настал его звездный час. Назад ходу нет. Там, в родном лесу, – облавы и спиленный Дуб. Там, у себя дома, - Зубра ждет бесславная гибель.
Впереди – густые чащи и чужие, влекущие самки, зовущие непознанной любовью. Грозные бородатые самцы, которые ему нипочем.
Впереди – пьянящие запахи незнакомого леса.
***
Последующие действия Одинокого Задумчивого Зубра были заучены врожденным опытом наизусть.
Широким лбом упереться в столб. Покрепче - в замерзшую землю копытами. Надавить всей массой тела. Подсобить рогами, горбом.
Вот уже накренился деревянный, окрашенный пахучей дрянью ствол, пружиня на колючей проволоке, как, бывало, осина, сваленная на завтрак и зависшая на соседних ветвях.
Но уже рушится преграда, и вырывают клоки шерсти с боков острые стальные колючки. Вот уже повержена изгородь, и достаточно широк проход.
Да здравствует свобода и новая жизнь! Уж он-то сыграет свою зубриную свадьбу!
***
Наступила ночь. Она принесла вместе с традиционной темнотой настороженность. Не разбирая дороги, напролом Зубр шел строго на запад, стремясь как можно дальше уйти от разрушенного им заграждения, интуитивно ожидая преследования.
Однако никто за ним не гнался. Ни лая собак, ни человеческих голосов не доносилось сзади. Остались где-то далеко егерь Гришка с такими же, как и он сам, подневольными псами, разыскивавшими все это время меченого зубра, и уже присматривающие новую жертву, Иноземный Охотник, который найдет способ утолить свои печали, опостылевший быку заповедник, в одночасье ставший чужбиной.
Все свое Зубр нес с собой.
***
На место повреждения проволочного заграждения, как и положено в аналогичных случаях, прибыл пограничный наряд с ближайшей погранзаставы. Система находилась под сигнализацией, и ее порывы происходили на границе довольно регулярно. Бывало, дикие кабаны перебегали на сопредельную сторону целыми выводками, олени и лоси провода обрывали, а дикие козочки, то и вовсе пронзали на бегу проволочные ряды стрелами – только клоки шерсти на колючках после них оставались.
Очередное нарушение государственной границы было отмечено в журнале происшествий как произведенное диким животным – и о нем вскоре забыли. Разве только пограничникам хлопот прибавилось – восстанавливать изгородь.
***
Под утро Зубр совсем успокоился, а незнакомый лес не вызывал никаких ощущений, кроме выработанных, вошедших в кровь повадок и движений.
Те же замерзшие на декабрьском ветру деревья, те же лощины, буреломы и взгорки. Звериные следы попадались нечасто. Недолговечный снежок, превратившийся в тонкий ледяной наст, хрустел под копытами, не раздражая. Но и прошлое не хранил.
Ничего лес не подсказал - обычный, предзимний. Это для людей Пуща – белорусская либо польская. А для Зубра она - сосновая, еловая, ольховая, березовая, кленовая. Дубравная. Последняя – предпочтительней.
Одинокому Задумчивому Зубру предстояло многое осмыслить, а для этого недоставало неспешного созерцательного движения, требовалась остановка на лежку. За ночь и половину дня он отмахал по лесу почти сотню километров.
Подходящего места для отдыха и сна все не попадалось.
Не встречались и признаки сородичей – ни следов, ни обгрызенной коры на деревьях, ни старых лежек. Всех косматых загнала в укромные места непогода. Даже голоса не подавали. И не откликались на призывное мычание.
Набрел на наезженную колею.
Стал принюхиваться, отыскивая здоровым глазом признаки сена. Сноровка выходить на пути, ведущие к местам подкормки, в деревни - а они ассоциировались в сознании зубра с клоками сена, соломы, оброненных с возов, стожками возле сараев, запахом коровьего навоза и назойливыми собаками у околиц - побудила двигаться по обочине в надежде наткнуться на съестное. Зверя начала мучить жажда.
Привычка, коварно засунутая людьми в желудок животного, сыграла с ним в конечном итоге злую шутку.
Вместо ожидаемых деревенских хат и стожков со сладким сеном, заготовленным людьми на зиму, дорога привела к забору из колючей проволоки. В отличие от пограничной – на высоких бетонных столбах, в несколько рядов.
Пришлось двинуться вдоль забора в обход.
Грузный, косматый, уставший бык тяжело шел по дороге, превратившейся вскоре в довольно широкую колею, выложенную бетонными плитами. Такие и в родной Пуще ему встречались, поэтому ничто не вызвало беспокойства. Лес был рядом.
Зубр и не догадывался, что это будут его предпоследние шаги на воле. Сам того не подозревая, он нарушил одну из главных заповедей дикого леса – ходить тропами, а не трактами.
И еще одну важнейшую истину не знал и не мог ведать мятежный бык: граница, прочерченная между людьми и странами, порождает образ бытия и правила, по которым придумавшие их люди должны существовать. Понять и постичь их дикому зверю не дано. К ним можно только привыкнуть либо отвергнуть. А отвергнуть, значит - погибнуть. Третьего – не бывает.
***
Рядовой 1 класса 6-го разряда морской пехоты США Майкл Коллинз был родом из города Милуоки штат Висконсин, и до определенного дня диких бизонов видал разве что в кино, на картинках и в зоопарке. В Польшу он прибыл по ротации с бельгийским подразделением, охранявшим военный аэродром, где базировались американские истребители Ф-18.
Аэродром в прошлом являлся советским, а с вступлением Польши в НАТО стал натовским.
Майкл Коллинз охранял так называемый ближний привод – станцию наведения взлета и посадки, расположенную на аэродромных задворках, почти в лесу.
Как только в его поле зрения попал Зубр, продвигавшийся неспешным шагом вдоль ограждения, морской пехотинец вначале опешил от неожиданности, а затем бросился к переговорному устройству.
Состоявшийся диалог постового с начальством приводится в переводе.
- Алло! Сэр лейтенант! Тут у нас такое!
- В чем дело, рядовой?
- На объект наступает настоящий живой бизон! Огромный!
- С тобой все в порядке, Майкл? Вы что там, перепились на посту?
- Нет, нет. Все трезвые. Целая гора мяса, минимум две тысячи фунтов. Прёт, как танк! С рогами! Разрешите открыть огонь на поражение?
- Ни в коем случае не стрелять! Это польский зубр. Откуда он взялся? Это настоящий динозавр славянских лесов. Пропускайте его!
- Он уходит! Бежит! Да он меченый! Бизон – бешеный! Открываю огонь!
- Не стрелять!
***
Красная метка на боку Зубра все-таки сработала по назначению.
Заученным движением рядовой Коллинз вскинул к плечу автоматическую винтовку М16А1, установил переводчик огня в положение стрельбы очередями, отвел рукоятку затвора на себя и стал ловить в треугольник прицела красную метку на фигуре бегущего Зубра. Оставалось только нажать на спусковой крючок.
Как раз накануне подразделение охраны отрабатывало действия по отражению нападения террористической группы, и рядовой Коллинз оплошал – действовал неуверенно, медлительно. За что и получил нагоняй от взводного командира.
Оказия отличиться находилась совсем близко, в каких-нибудь пятидесяти метрах.
Стрелок, как и положено, сделал упреждение на полфигуры и нажал на курок…
***
Фирма «Кольт Индастриз», основной производитель американской штурмовой винтовки М16А1, модернизируя оружие после известных событий во Вьетнаме, потрудилась на славу: все механизмы сработали безотказно, автоматическая очередь прозвучала без осечек. Пули калибра 5,56 мм через равные промежутки прочертили на шкуре бегущего Зубра почти идеальную пунктирную линию от головы до хвоста, разрывая внутренности, дробя кости.
***
Одинокий Задумчивый Зубр стал неожиданно маленьким, словно в детстве, час как родившимся.
Мать, облизав теленка и оправившись после тяжелых родов, медленно побрела к водопою.
Мокрый, дрожащий от утренней прохлады новорожденный сумел подняться.
Спотыкаясь о коренья, шатаясь из сторону в сторону, неуклюжий малыш побежал вслед. Ноги не слушались теленка, голова сваливалась на бок, а он все бежал и бежал, стараясь не отстать, дотянуться до черных сосков - манящих, зовущих, родных.
И когда, казалось, тепло и пища были почти рядом, теленок, споткнувшись, упал.
Пробегавший поблизости Матерый Секач - Поломанный Клык неодобрительно захрюкал.
«А ведь подрастет, меня еще пинать станет!» - подумал дикий кабан о зубренке и убыл восвояси.
«Поднимайся, малыш! В Пуще лежачих бьют!» - промычал Дикий Осел С Большими Рогами, несший в зубах веточку клена в подарок матери детеныша.
Из кустов выглянул, любопытствуя, Благородный Олень. Убедившись в том, что Голобрюхая Бизонья Самка наконец-то разрешилась от бремени довольно симпатичным теленком мужеского полу, олень предпочел событие не комментировать.
«Подумаешь!» - сказал он про себя и с достоинством удалился сочинять мамаше обидное прозвище.
Олень был зол – чесалась ветвистая корона.
Только Дуб, Названный Великаном, под кроной которого все и происходило, встретил появление зубриного потомства, как и положено, салютом – старик стряхнул вниз пригоршню зрелых желудей, которые держал на всякий случай про запас.
Случай как раз настал.
В Беловежской пуще родился Зубр.
***
На военный аэродром, расположенный в польских лесах, являющихся массивом Беловежской пущи, не приезжало столько начальства со времени передачи аэродрома натовскому командованию и перелета сюда знаменитых Ф-18.
Расследовалось ЧП с застреленным зубром.
Собственно говоря, никакого расследования-то и не происходило: рядовой Коллинз подал по команде рапорт о происшедшем, а тушу убитого зверя увезли на экспертизу.
Прибывшие на место событий ученые из Беловежского национального парка Польши довольно скоро определили принадлежность дикого животного белорусскому заповеднику, но сообщать об этом коллегам за границей не спешили: не ладились у них в последние годы взаимоотношения.
Мясо и слюна зверя были проверены на бешенство, на радиоактивность, наличие спэмов сибирской язвы, туберкулеза, ящура, холеры, атипичной пневмонии, птичьего гриппа и целый ряд других возможных заболеваний. Однако ничего кроме как незначительного превышения радиоактивного фона шкуры и копыт обнаружено не было.
Камнем преткновения в полемике экологов и представителей спецслужб стал предмет, найденный в пасти зубра за щекой.
После долгих споров экспертов все-таки было решено, что этот предмет – обычный лесной жёлудь.
Куда и зачем нес жёлудь Зубр и кто удосужился снабдить его своеобразной «подорожной», до сих пор остается загадкой.
ВМЕСТО ЭПИЛОГА:
Страшной карой за людские грехи можно считать обрушившееся нынче на Беловежскую Пущу по обе стороны государственной границы нашествие жуков-короедов, называемых экологами жуками-типографами. Каждые 10-12 лет солнечные протуберанцы далекого светила вызывают на Земле эпидемию размножения этих вредителей леса. Их основная пища - еловый луб, уничтожаемый личинками. Массовое появление жуков-короедов, похожее на нашествие прожорливой саранчи, приводит к гибели обширные массивы пущанских елей и может расцениваться как восстановление исторической справедливости в отношении широколиственных лесов, изведенных на просторах Пущи чередой человеческих поколений. Однако непродуктивно было бы выдавать данную гипотезу за научное руководство к действию, а точнее к бездействию. Напротив. Люди, назвавшиеся хозяевами Беловежской Пущи, Национального парка и зверопитомника, вырубают зараженные короедом участки. Это приносит пока больше вреда, чем пользы, ибо вырубки ведутся сплошным образом, приводя к уничтожению здорового леса, и без того истощенного переизбытком парнокопытных.
Неразрешима на сегодняшний день и другая глобальная проблема: как спасти зубров Беловежья от бескормицы и пагубности многолетних внутривидовых скрещиваний?
Возможно, пытливый ум найдет подсказку в рассказанной мною истории мятежа Одинокого Задумчивого Зубра…
стр. 3 - 52.