Книга вторая
Зубр беловежский чугунный
Автор: Александр Волкович
ВЕРИГИ
- Купи, братка, ланцуг! – с таким несуразным предложением обратился ко мне в то летнее утро пущанский житель егерь Гришка из деревни Ланская.
Мой деревенский сосед в одиночестве стоял с колодезной цепью (ланцугом - бел.) на плече подле магазина, с тоскою оглядываясь по сторонам. Надежда сбыть кому бы то ни было ржавую цепь тлела в его глазах и на лице, отражавшем симптомы известной болезни. Убогая деревенька, насчитывавшая с десяток потемневших от времени хат под гонтом и шифером с обитавшими в них пенсионерами - бывшими работниками лесной охраны - и немногочисленными служащими местного лесхоза выглядела вымершей. Здесь я, молодой специалист, временно проживал вместе с женой, поселившись сразу после прибытия на работу в Беловежский биосферный заповедник. В поселке Каменюки – административном центре Национального парка – свободного жилья для вновь прибывшего сотрудника не оказалось. Пришлось довольствоваться брошенной хатой в лесной деревне, расположенной почти у государственной границы с Польшей, километрах в десяти от Каменюк.
Застать тут душу живу можно было лишь с утра или вечером возле райпотребсоюзовского магазинчика, как их называют - пункта продажи товаров повседневного спроса, либо здесь же, перехватив случайного шоферюгу с лесного тракта Беловежа – Каменюки (можно и наоборот), разрезавшего деревушку на две части. Поэтому Гришка, явившись на точку к открытию, высматривал долгожданного спасителя. Им оказался я.
- Добры ланцуг, моцны, - стал уверять бедолага-сосед и даже постарался испытать товар на разрыв, изображая напряжение на лице и в руках, позванивая ржавыми звеньями.
Нетрудно было догадаться, что мужик с вечера перебрал и маялся синдромным похмельным недугом, метко окрещенным местным населением «белорусской хворобой – смагой». До встречи со мной егерь безрезультатно пытался всучить цепь моей же жене, работавшей продавщицей, и редким покупателям, забегавшим в лавку по хозяйственным нуждам.
Ясное дело, что от ненужной вещи люди отнекивались, тем паче, егерь был перед соседями в долгах как в шелках, в том числе и в магазине, где набрал под запись у новенькой, оказавшейся сердобольной, продавщицы уже не одну бутылку спиртного. (Как выяснилось позже, она закладывала свои деньги).
Дабы не возлагать грех на душу, я вынужден был цепь у Гришки принять из соображений: авось, пригодится. Красная цена в размере бутылки вина за явно неходовой товар просителя вполне устроила, а на большее он и не рассчитывал.
Обрадованный удачей Гришка тогда пошатнувшееся здоровье поправил, а моток цепи с тех пор так и валялся в сенях, впоследствии переехав со всем небогатым нашим имуществом в квартиру в поселке Каменюки, куда мы перебрались после произошедших вскоре событий.
Приобретая по случаю обрывок цепи, я тешил себя надеждой использовать ее в качестве длинного поводка для собаки, однако затея завести песика осталась неосуществленной.
Так покупка в бесполезности и пылилась в сараюхе, напоминая собой свернувшуюся чешуйчатую змею, упорно ожидавшую своего часа. Лично у меня цепь вызывала ассоциацию с веригами или кайданами, как звучит это слово по-белорусски, добровольно возложенными на мою мятежную душу неизвестно за какие грехи. А воспылавший ко мне особым доверием егерь Гришка с тех пор на правах бывшего соседа и клиента при каждой встрече что-нибудь предлагал по дешевке приобрести: то старинный, чугунного литья утюг на углях, то медную монету царской чеканки, то какие-то пожелтевшие газеты «за польского часу», обнаруженные среди хлама на чердаке. Других желающих скупать «раритеты», как правило, не находилось, а меня старые вещи всегда привлекали.
Одним прекрасным днем вслед за цепью, примерно по такой же схеме, на моем рабочем столе появился листок польской газеты без названия, примерно 30-х годов выпуска, неизвестно какими путями попавший в пущанскую глубинку. Вероятнее всего, оставил ее квартировавший в деревне в незапамятные времена некий лесной служитель, человек, надо полагать, образованный, что вполне можно было отнести и к моему коммивояжеру, запросившему за тощую газетную стопку сомнительной комплектности и сохранности вполне разумную жидкую плату.
На досуге я стал переводить уцелевшую часть статьи под названием «Куда подевался польский зубр?». Не думал я и не гадал тогда, какую обузу добровольно возложу на себя после ее прочтения и начавшихся вскоре после этого дня моих неустанных поисков.
Что же интересного содержалось на сохранившейся половинке пожелтевшего газетного листа, казалось бы, посыпанного пылью истории? Об этом – позже. Пока – о своей работе.
ВЕЛИКАЯ ПУСТОШЬ
Ни в одном языковом словаре не найти исчерпывающего толкования слова «пуща» - в этом можно легко убедиться, задавшись подобной целью. Наиболее близкое, отвечающее реальности пояснение я встретил в «Толковом словаре живого великорусского языка» Владимира Даля издания 1883 года, где черным по белому было написано: «пуща – лесные заросли, запуски, заповеди, береженый, запретный, заповедный лес, непроходимый, обильно заросший».
В той либо иной степени каждая из этих характеристик места моего послеуниверситетского распределения - Национального парка и Биосферного заповедника «Беловежская пуща» - соответствовала действительности, однако вкупе все представлялось с вузовской скамьи неясным, расплывчатым и невыразительным. И только на подъезде к пущанскому массиву со стороны областного центра по шоссе БрестКаменюки, с макушки взгорка, вздыбившего асфальтную ленту, глянулся мне густой лес на горизонте темно-синей грозовой тучей, могучим частоколом, резко отличимым по плотности окраса от блеклости сопровождавших перелесков вдоль дороги, - да так впечатлил, что общепринятый эпитет «заповедный» непроизвольно пришел на ум. Лишь густой синей краски, одного мощного мазка небесного художника хватило, чтобы остро почувствовать: это она, Беловежская пуща… Могучая, древняя, сказочная…
«Подъезжая к станции, у Вронского слетела шляпа» - примерно таким наглядно-показательным, издевательским словопостроением сопроводил бы мои дилетантские писательские изыски Дмитрий Борисович, преподаватель университетского факультатива па русскому языку и литературе, случись ему ознакомиться с предыдущим абзацем моего теперешнего опуса. Надеюсь, конечно, что этого никогда не произойдет.
Да, согласен: синтаксис – всмятку, семантика – набекрень. Но куда было мне тогда деться, если вот она, наяву предстала перед восторженным взором вчерашнего студента-биолога Пуща Беловежская, песня и сказка! У посетителя-новичка не только шляпа сваливается с головы, запрокинутой к вершине векового дуба, но и сама крыша съехать может от дубравного, елового и соснового великолепия, от вида громадных косматых зубров в вольерах, знакомых раньше только по цветным картинкам и фотографиям.
Восторгам моим не было предела. Еще бы! Попасть по распределению на работу сотрудником научного отдела Национального парка, да еще Беловежского, это вам не хухры-мухры! Мои однокурсники по биофаку Белорусского государственного университета после выпуска были направлены, кто в Березинский заповедник, кто – в Припятский, а некоторые устроились в хитрые коммерческие структуры, а то и вовсе отправились на вольные хлеба. Я же, как говорится, душой и телом рвался в Беловежскую пущу, к зубрам, – и вот заветная мечта исполнилась.
«Я к тебе прилетаю, Беловежская пуща!» - чарующей музыкой звучала в душе популярная песня Александры Пахмутовой на слова Николая Добронравова, проникновенней которых о Пуще не сочинил пока никто. Будь моя воля, присвоил бы им обоим звание Героя Беларуси и не ошибся бы!
Стоп! Уточняю. Известная всему миру, легендарная Пахмутова с долговязым, против крошки-композиторши, мужем приезжала в Беловежскую пущу много раньше моего прибытия, в 1970-м году, а стихи были написаны поэтом-песенником буквально под нажимом тогдашнего директора Евгения Болеславовича Качаловского, грешившего на досуге стихотворчеством. Его до сих пор считают последним романтиком Беловежской пущи. О нем я при случае еще расскажу. Вернее перескажу, если получится, со слов моих сослуживцев, поведавших немало интересных историй.
Зато знакомство с правилами и обычаями, царившими в заповеднике, с сотрудниками научного отдела, где мне придется служить, с руководством Национального парка оставило самые противоречивые впечатления.
- Студент? – вперил в меня требовательный взгляд директор парка, когда я, постучавшись, несмело вошел в просторный кабинет и протянул восседавшему за массивным столом хозяину, такому же необъятному и громоздкому, как и вся мебель в помещении, сопроводительные документы - направление на работу. Кстати, имя-отчество начальника вполне соответствовало обстановке – Николай Потапович.
- Молодой специалист! - с горделивой ноткой в голосе поправил я директора, а заодно - и галстук, специально надетый для официального случая представления руководству.
- На что намекаешь? Семью привез? Одна жена, детей, говоришь, нет? Хорошо. Но свободных квартир у меня тоже нет. Можешь и не рассчитывать на новую жилплощадь. Что-нибудь подберем. Студент…
Последнее слово директор произнес с таким специфическим выговором и выражением на лице, что я сразу почувствовал себя кругом виноватым. И за помятый новенький костюм, приобретенный для выпускного университетского вечера и который негде было отутюжить с дороги, и за дурацкий галстук в крапинку, подаренный женой по случаю окончания вуза, и за свой парадный напыщенный вид, никак не гармонирующий с окружающей, как мне казалось, девственной природой заповедника. Нет чтобы прибыть, скажем, в потертой штормовке, с биноклем на шее, с видавшей виды походной планшеткой через плечо: дескать, хоть сию секунду готов отправиться на лесную делянку, в поле, в пущанские дебри продвигать вперед отечественную экологическую науку. А то явился - не запылился: чистоплюй с фирменной барсеткой в руке и дурацкой, восторженной физиономией, к тому же плохо выбритой.
Со стены директорского кабинета нагло смотрела на меня косматая морда дикого кабана. Казалось, чучело откровенно лыбилось раскрытой пастью с торчащими грозными клыками, подмигивая мне маленькими стеклянными глазками.
«Ну и рожа»! - неизвестно о ком подумалось мне.
Не вызвал энтузиазма и служебный кабинет, куда меня отвел вызванный по телефону сотрудник, чуть старше меня, высокий парень, назвавшийся Василием. Мое будущее рабочее место младшего научного сотрудника представляло собой простой канцелярский стол со стопками бумаг, письменным прибором совдеповских времен, таким же стулом - стоявшими у окна тесной комнатухи в здании лесопильного завода.
Шкаф с книгами. Продавленный диван.
Окно выходило на заваленный бревнами двор. От вибрации работавших пилорам, беспрестанно чихвостивших древесные стволы, мелко тряслись тонкие дощатые стены. Воздух в помещении и вокруг него был буквально пропитан сырым запахом опилок. Уши закладывало от монотонного гула работавших механизмов.
- Здесь мы бываем редко! - стараясь перекричать грохот пил, комментировал обстановку Василий. – С утра до ночи – в лесу! Привыкнешь!
- А отчеты? Планы? Здесь составлять?
- Можно и здесь. Я, например, писаниной дома занимаюсь. Тебя где поселили? В Ланской?
- Директор сказал: там хата пустует, что-то вроде постоялой избы.
- Домов брошенных хватает по деревням. Ланская - это хорошо. Недалеко. Там многие из наших селились. Велосипед я тебе одолжу. Всего восемь кэмэ, ерунда.
- Работать у нас можно, - продолжал вводить меня напарник в курс дела. – Главное, не совать нос в дела начальства. У них свои проблемы, у нас – наши. Компьютеры вот обещали поставить. Еще заживем, братуха, не вешай нос! Как ты насчет «встречного марша»? Обмоем прибытие? А заодно посвятим тебя в Сыновья Зубра. Согласен?
- Я не против. А что это?
- Узнаешь! Кстати, как тебе наш Потапович? Обласкал?
На этот вопрос я предпочел не отвечать.
В тот же вечер состоялось мое посвящение в члены коллектива научных сотрудников Национального парка «Беловежская пуща». Церемонию придумали сами пущанские "аборигены", как называли себя молодые ученые, проработавшие в заповеднике энное количество лет, ищущие себя на ниве природоведческой науки. Началось мероприятие с обычного застолья - традиционной пьянки наспех собравшихся работников научного отдела. Среди них был орнитолог, отсутствующий сегодня на работе; зоолог и художник в одном лице Василий с женой Анютой – не обремененный многодетной семьей флегматик лет сорока; Николай Владимирович – степенный пожилой биолог, страдающий радикулитом; и легкомысленная на вид кандидат естественных наук Наташа – разведенка неопределенного возраста, которой, в зависимости от времени суток, поры года, настроения и макияжа, можно было дать и 28, и З5 с хвостиком с одинаковой степенью достоверности. «Могучей кучкой» величали они себя, и в этом определении существовало-таки рациональное зерно, в чем я в будущем не единожды убедился. Самым заслуженным членом коллектива был, по общему признанию, тогдашний зам по науке, не глянувшийся мне сразу, Жудов Павел Павлович, которого за глаза называли «честью и совестью нашей эпохи». О нелестном прозвище этого старожила заповедника я узнал много позже. Он в вечернем пиршестве, устроенном нами после окончания рабочего дня, участвовал лишь отчасти: поднял чарку, поздравил новичка с прибытием и удалился. И, конечно же, я – молодой зоолог, присланный для изучения зубров, а заодно, по причине малочисленности научного отдела, дополнительно нагруженный темой по орнитологии.
Разговор за импровизированным столом в нашем общем кабинете на лесозаводе шел ни к чему не обязывающий – обычный треп, замешанный на стремлении участников трапезы пустить пыль в глаза новому сотруднику. Пили в меру возможности, говорили в меру настроения и интеллекта. Я больше слушал.
Кульминацией вечера явился поход на велосипедах наиболее стойких романтиков и Наташки. Женщину - простите, девушку - мы по очереди везли туда на велосипедной раме. Велосипедов нашлось два на троих.
Правительственная резиденция в тот поздний час пустовала. Помпезный особняк – прототип здания царской Государственной Думы и Госплана СССР, построенный Никитой Хрущевым как представительский охотничий павильон, был погружен в темноту. Даже фонари на ажурных столбах перед входом были погашены. Окна светились лишь в одном из гостевых коттеджей. Нам и без надобности. Все, что можно было о дворце в Вискулях прочесть, я изучил еще раньше, аборигены – и подавно.
Охраны не было видно, а встретившийся при въезде сторож, стрельнув у нас сигарет, отправился досыпать.
Никому до нас не было дела. Свои.
Спутники беспрепятственно прошли на территорию и остановились возле статуи лесного животного, стоявшего в натуральную величину подле охотничьего дворца.
Это был зубр. Чугунного литья.
Изюминка посвящения заключалось в следующем. Надо было встать перед статуей на колени, ухватиться обеими руками за рога, предварительно чокнувшись с изваянием рюмкой водки, затем поцеловать Царя зверей в губы и трижды торжественно произнести:
- Мы с тобой одной крови: ты и я!
Далее веселье вокруг скульптуры продолжалась по вольному сценарию, а новичок считался обращенным в семейство Зубра, становился полноправным членом научного отдела Беловежского заповедника.
Мне церемония, честно говоря, не понравилась: было в ней что-то от языческих обрядов, от клятвы Гиппократа и прочих романтичных ритуалов, по сути наивных, однако без которых жилось бы нам всем скучней. Однако как-то уж нескромно она исполнялась.
«Черствеем, брат, мельчаем…», - сказал бы по этому поводу мой хороший знакомый, однокурсник, с кем не раз ломали копья на темы духовного обнищания нации.
- Поздравляю! - резюмировал произошедшее Василий. - Можешь считать, что облобызался с Леонидом Ильичом!
- С какой стати?
- Распить чарку с чугунным зубром - любимое занятие высоких гостей. Обязательный атрибут. Мы тут насмотрелись на цвет нации: каждый по пьяни норовит расцеловаться с зубром да на память сфотографироваться. В перерывах между охотой, баней, застольями и прочими государственными делами. Хочешь, перечислю по фамилиям, кто в Вискулях знатно куролесил?
Я не захотел. Время было уже действительно позднее, и мы отправились в обратную дорогу, ведя велосипеды в руках и обсуждая насущные проблемы.
По пути, на одном из перекрестков шоссе нас подобрал начальник пограничной заставы, направлявшийся на армейском УАЗе в сторону Ланской – симпатичный, улыбчивый капитан. Офицер оказался внешне и по натуре из тех людей, при встрече с которыми, даже будучи с ними незнаком, сразу начинаешь воспоминать и гадать, где ты их раньше встречал, и сразу проникаешься к ним доверием.
Общительный, внимательный. С проницательным и в то же время доброжелательным взглядом из-под козырька зеленой фуражки.
Уставшей больше нас, мужиков, Наталье ничего не стоило уговорить пограничников сделать крюк и доставить ее домой в поселок Каменюки.
А нас с Василием отвезли и высадили возле магазина в Ланской, отправившись дальше, на заставу.
Сгрузили и наши велосипеды, проделавшие немалый путь под брезентовой крышей машины.
Заброшенную хату неподалеку от магазина, где мне предстояло коротать последующие дни, мы хотели с утра привести в порядок.
Среди ночи я неожиданно проснулся. Василий мирно посапывал рядом на лежаке, укрывшись старыми телогрейками, обнаруженными в хате, оказавшейся запертой символично, на замок без ключа.
Неосвещенное помещение хранило теплый дух протопленной с вечера печи. В окошко заглядывали редкие звезды.
Я вышел наружу и уселся на порожке.
Высокая старая сосна, стоявшая почти впритык к бревенчатой стене сарая, подпирала звездное небо могучими ветвями. Сверху лился свет невидимой из-за тучки луны, заполняя заросший бурьяном двор, покосившиеся постройки и окрестности серебристой дымкой. Темной массой подступал к деревне лес, бугрясь, колыхаясь, громоздясь своими мягкими очертаниями, напоминавшими горные глыбы. Где-то в глубине таинственных недр кричала невидимая ночная птица, и пронзительный крик ее то усиливался, то пропадал. А когда он исчезал вообще - наваливалась звенящая тишина, нарушаемая неясными шумами и вздохами, похожими на шевеление огромного живого существа.
Нигде ни огонька.
И казалось, что в этом неизмеримом девственном пространстве нет и не должно быть места человеку с его асфальтированными дорогами, машинами, домами и пограничными заставами. Представлялось, что нет кругом ни единой живой души на многие-многие километры.
Великая Пуща со всеми своими нераскрытыми тайнами существовала обособленной ночной жизнью в тягостном ожидании разоблачительного утра.
Я понял, от чего произошло слово «пуща».
Пустошь.
Безлюдная, вольная лесная сторона, пустынная, дремучая, первобытная и непознанная.
На следующий день, наведя в хате косметический шмон, мы возвращались в Каменюки. Взгромоздились на один велосипед, так как на моем спустило колесо.
Я сидел на багажнике.
- Битый небитого везет! – с намеком процитировал Василий.
Наверное, он просто пошутил.
ПО СЛЕДАМ ДИКОГО НИКОРА
Мимолетным сожалениям о походной экипировке, посетившим меня при встрече с Потапычем (а так я стал директора заповедника фамильярно величать после первой же встречи), суждено было вскоре обернуться суровой реальностью дороги дальней, полевой. Нет нужды объяснять, что значит для биолога понятие «поле». Лично мне не пришлось воспользоваться даже велосипедом, барским жестом пожалованным коллегой - Василием: ножками, ножками начался обход пущанской юдоли, продолжавшей манить воображение неизвестностью.
Отправила в лесную даль не только жажда открытий, но и прямая обязанность молодого работника, вставшего на стезю самостоятельных научных изысканий. А самый доходчивый путь познания, как известно, начинается с пешей стежки.
- Советую побывать на Диком Никоре, - напутствовала меня Наташа, с который мы подружились и, кажется, нашли общий язык.
Наташа по совместительству работала библиотекаршей научной библиотеки заповедника и знала что говорила. Например, про книгу Георгия Карцева «Беловежская пуща» издания 1903-го года - первый научный труд о царской охоте, настольную для каждого естествоиспытателя, попавшего на службу в Беловежский заповедник.
Единственный экземпляр хранился в библиотеке. Его я выпросил под честное слово в надежде изучить на досуге незнакомую доселе научную работу.
Намеревался я при первом своем обходе пущанских владений посетить кроме прочего наиболее крупные в регионе реки Нарев и Наревку, старовозрастные боры и дубравы в тех местах, а главное – очутиться на водоразделе Висловского и Припятского водных бассейнов. Этот район, если верить документам и картам, самый заповедный, знаковый на территории белорусского массива Беловежской пущи.
Сопровождать новичка в походе вызвался лесовод Николай Владимирович, имевший в тех краях свой интерес. Он до поры до времени заинтересованность свою не раскрывал. И хотя страдал радикулитом, в лес отправился охотно, ибо, как сам выразился, застоялся в стойле, и наступила пора размять косточки в паре с пристяжным – молодым и резвым жеребчиком. Имелась в виду моя скромная персона.
Так мы и погарцевали бок о бок, вначале на перекладных – попутных машинах – добрались по асфальту до деревни Белый Лесок, а оттуда, из верховий реки Наревки, направились уже действительно пешком вглубь основного массива, продвигаясь на север в бассейны рек Гвозна, Нарев, к границам Хвойницкого и Свислочского лесничеств.
Река Лесная, считавшаяся главной пущанской артерией, отсекавшей беловежский массив с юга от всего остального, как считалось, незаповедного пространства, интересовала меня меньше – слишком обжитая, домашняя. Правда, притоки - левый и правый, протянувшиеся щупальцами в глубину территории, стоили внимания.
На все про все нам отводилась примерно неделя.
Дикий Никор. Когда-то, лет триста а то и более, на месте обширного торфяного болота, самого старого в пущанском массиве, ныне осушенного, существовало красивое озеро - одно из многих в ожерелье озер на древнем пути из варяг в греки. Ученые обнаружили здесь значительные залежи ила-сапропеля, подтверждающие озерное прошлое древнего урочища.
По этой территории, через водораздел рек Вислы и Припяти с ее притоком Ясельдой, в прошлом проходили основные пути миграции диких животных, перемещавшихся из Прибалтийской низменности в Полесскую.
Со временем многие озера и реки обмелели, на их месте образовалась обширная заболоченная низменность, которую с переменным успехом начали осушать, начиная с конца XIX столетия.
Повальная мелиорация советских времен окончательно угробила Дикий Никор и его окрестности, превратила в скудную кочковатую низину с такой же скудной растительностью, сохранив дремучую славу местности разве что в названии одноименного урочища и небольшой деревеньки на окраине бывшего озера-болота.
Рассекает болото на две части асфальтированное шоссе Ровбицк- Беловеж.
По одной из версий, название «Дикий Никор» связано с образом скандинавского бога Никора - покровителя завоевателей-викингов, героя северных саг, изображаемого в манускриптах в окружении волков. По другой - с местным жителем по имени Никанор, канувшим в Лету и бездонную топь вместе со своей ветхой лачугой неизвестно в какие времена.
Кстати, по первой версии название реки Ясельды в скандинавской транскрипции звучит как Ясольда - река богов.
Где находятся эти боги, где искать следы первопроходца Никанора - никому неведомо.
Сюда мы направились с расчетом сделать описание существующих биотопов, экосистем, сравнив с предыдущими наблюдениями, производимыми исследователями на протяжении последних десятилетий.
Сведения, почерпнутые из книги Карцева, четырехтомника Кутепова «Охота в Беловежской пуще», а также из других работ, в том числе и написанных моими предшественниками, должны были помочь в нашей экспедиции.
Однако слава героя-воителя Никора, равно как и прообраз реального старожила Никанора, не давали мне покоя. Разыгравшееся воображение вчерашнего студента рождало в мозгу картины невероятные, связывая встречавшиеся на пути объекты с мифическими ассоциациями.
Вот упавший дуб-великан перегородил тропу базальтовой глыбой, раскинув корявые руки-ветви на десятки метров вокруг ствола, словно пытаясь в последнем падении увлечь за собой окружающие деревья, заслонить путнику огромным комлем с оголенными корнями пространство и обзор. Немало сил стоило внезапной буре опрокинуть патриарха, доверившегося зыбкой основе, но не найдется силы, способной приподнять могучее тело, сдвинуть, убрать. Разве только годы и сырость способны довершить окончательное разрушение гиганта.
Поверженный Никор могуч, как и прежде, не обойти его, не перелезть.
Все мы лежать будем! – безмолвно говорит он.
Могучим хором вторят еще дышащему, лежащему во мхах собрату его единокровцы, поправшие время и тлен, стоящие прореженным, но дружным строем, превозмогая разрозненность и полумрак, создаваемый своими же неохватными стволами.
- Мы здесь!
- Мы - вечность!
- Мы - корабли, бороздящие моря и просторы.
- Мы - геркулесовы столбы, на которых покоятся легенды и острова, в том числе и сказочная Венеция, существующая доселе лишь благодаря нашей дубовой основе!
Вот роща двухсот пятидесятилетних корабельных сосен - звонкий сосновый бор, пропитанный запахом смол и воспоминаний.
Слезинка, застывшая тусклой янтарной капелькой на морщинистой древесной щеке.
Барабанная дробь дятла, зовущая палубную команду на мачты и реи.
Посвист морского бриза в золотых ветвях.
Вот чугунный столб старинного геодезического репера, с царственным клеймом и буквами «ять» в бугристом шрифте забытой даты, стоящий на пересечении лесных просек.
Говорят, царский геодезист конца XIX века счел долгом чести пустить себе пулю в лоб, когда обнаружилось, что намеченные им просеки при встречной рубке не сошлись…
Вам часто доводилось видеть хотя бы «плачущим» о Беловежской пуще большевика -советского служащего? Оказывается, встречались и такие…
Вот трудноразличимые берега реки Немержанки, пропавшей втуне, по сухому руслу которой можно добрести до Нарева, до сих пор не утратившего своей извилистой загадочности и полноводности, в укор ли, вопреки ли спрямленным мелиорацией руслам обмелевших лесных рек и речушек Беловежья. Множественность устья Нарева при подходе к государственной границе с Польшей и дальше, при слиянии с Бугом свидетельствует о многозначной долговечности их существования.
По этим рекам в старину сплавляли лес, так что балтийский ганзейский порт Данциг-Гданьск помнит песни пущанских и полесских плотогонов, прославлявших Беловежскую пущу и Дикий Никор.
И, наконец, …«охи» и «ахи» восторженного бурсака, вынесшего из стен государственной «бурсы» под наименованием «биофак Белгосуниверситета», минимум знаний и навыков, не заслонивших, к счастью, готовность к постижению извечных тайн матушки-Природы. Скорее почувствовавшего, чем понявшего, ее способность удивлять, поражать и разочаровывать одновременно, однако, не растворяясь, но оттеняя Историю.
Заросшая чахлым лесом пространственная возвышенность Дикого Никора так же скоро закончилась, как и началась. Природный исторический водораздел, словно огромная прореха в нагромождении облаков, разогнал, разрядил, разбросал неведомой центробежной силой былое скопление рощ и дубрав, боров и болот.
Взгляд путника, доселе упиравшийся в лесную чащу, в частокол вековых деревьев, пронзает их, не задерживаясь, в поисках линии горизонта и находит его все дальше и дальше, спотыкаясь по пути о пни и прогалины, вырубки и облысевшие взгорки, пустоты и пески.
На месте былых озер и мокрых низин – сухие кочкарники, мерзость запустения старых разработок и брошенных сеножатей. Старый сосновый лес местами – словно прозрачный: разреженный, продуваемый ветром. На поверку оказалось, что и спрятаться здесь толком негде – отовсюду тебя видать.
Все чаще стали попадаться заросли красного (канадского) дуба. Чужеродец не пожелал придерживаться первоначальной упорядоченности искусственных посадок, драчливо вытесняя окружающие широколиственные деревья.
- Этот- то полудуб с кленовыми листьями откуда здесь взялся? – спросил я спутника.
- Поддерживаем разнообразие видов! Обогащение флоры! – многозначительно ответил Николай Владимирович, сопровождавший меня в течение всего похода и мужественно переносивший тяготы полевой жизни - ночевки у костра, в стогах.
Он вроде бы и не спешил, стремясь угнаться за резвым напарником, однако не отставал. Что и говорить – закалка.
Интересно было бы от него услыхать, каким образом может обогатиться флора и фауна за счет канадского или так называемого красного дуба – растения агрессивного, с низкосортной древесиной, чуждого нашей традиционной районированной экосистеме? Как говорится, ни уму, ни сердцу, ни животу. Парнокопытные в пищу его не употребляют. Ни кору, ни листья. Птице на этом деревне не укрыться, не свить гнездо и не отыскать пропитание. Листья «американца» не в состоянии уничтожить наши отечественные бактерии, а посему опавшая листва покрывает все живое ковром, наподобие жестяного, и постепенно губит…
Нежданно-негаданно прояснилась первоначальная загадочность спутника, не пожелавшего поначалу посвятить новичка в цель своего путешествия.
То здесь, то там стали появляться в лесу плантации полевого люпина: ярко-желтые и синие цветущие поляны. Люпин – культура, как известно, бобовая, кормовая. На кой ляд выращивать корма в пуще? Топинамбура, как я уже раньше заметил, много выращивается для благородных оленей, это понятно. А люпин? Для подкормки диких кабанов, что ли?
А коллега как к желто-синей полянке добрался, аж прижмурился от удовлетворения – хорошо растет люпин, цветет и пахнет!
И тут меня осенило. Конечно же – научный эксперимент! Да, да – эксперимент. Ведь если напрячь память, то тема кандидатской диссертации нашего Потапыча звучит примерно так: «Увеличение прироста древесины за счет посадки люпина в лесу». А соавтор директора – не кто иной, как мой попутчик. Каков финт ушами?! С таким же успехом можно засеять Пущу не только люпином, богатым азотом, накапливаемым в корнях, но и люцерной, и соей, и кукурузой. Хрущевщина какая-то получается. Кок-сагыз. Если не ошибаюсь, это растение в приказном порядке заставляли выращивать в сталинских колхозах и совхозах, из литературы знаю – богат кок-сагыз каучуком. Поэтому и принуждали.
Стало быть, выполнение и перевыполнение любой ценой. Даешь прирост в заповеднике! - По древесине. По научному маразму. По служебному дуроломству.
И как же смогли они коллегам мозги запудрить? Да и спрашивало ли начальство совета у научного коллектива? В таком случае, куда смотрела научная общественность заповедника? Товарищи сверху?
Ответ на мои риторические восклицания, рожденные второпях, я сам себе же и дал.
Вспомнил говорящее отчество директора – Потапыч. А кто в лесу, простите, хозяин? Медведь.
А может, все-таки зубр? Ведь в Пуще давно косолапых выбили. Видно, не всех.
Словом, задурил себе я голову размышлениями-сомнениями, даже плохо стало. Неуютно. Тем паче, все чаще стал попадаться в донельзя изреженных перелесках грабовый подрост – колючий и корявый, будто саксаул.
Цеплялись деревья-недоростки за одежду, раздражали, наводя на мысль о повсеместном обнищании бывшего пущанского лесного разнообразия и богатства.
Не вдохновлял и вид встречавшихся обмелевших, высохших речушек, озер и болот. Не то саванна, не то лесостепь в начале лета в Пущу пожаловали. Сухо, голо.
Хоть не верь глазам своим. Совсем по Козьме Пруткову.
Последующие наши плутания подтвердили избитую истину, только наоборот - чем дальше в лес, тем меньше дров. Желающих добыть ценную древесину, где ее побольше да подъезды получше, с годами не убывает…
Уже на обратном пути, я все-таки душу отвел, глаз потешил: попали мы в пойму реки Рудавки, удивившей сочной свежестью заливных лугов, замысловатостью живых берегов, петлистыми извивами тугого течения. Мелиорация с пресловутым спрямлением русел малых рек Рудавку каким-то образом миновала.
Вдоль берегов то и дело утку на крыло поднимали. Рыбешка воду пузырила. Лося в густом ивняке спугнули. Поистине – божья благодать.
Как будто и не мозолили взор до этой пасторали скучные краевиды иссякших болот и проплешины хаотичных вырубок, надгробья пней и чересполосица частых просек.
Как будто не томили душу и тело плантации сосновых посадок, выглядевших нездоровыми проплешинами на здоровом теле леса, разоренного сплошной вырубкой.
Им без старости, лет до ста расти. Это о посадках – слабосильных, убогих.
Выходит, как я ни старался, не удалось попасть в лесную сказку. А так хотелось.
- Многие молодые ученые, начитавшись, наслышавшись мифов о Беловежской пуще, и ведут себя соответственно, - будто подслушав мои мысли, утешал, как бы невзначай, Николай Владимирович по пути домой. – У некоторых новичков мечтаний, гонору и несбыточных прожектов уйма. Вы, молодой человек, поближе к реальности, к конкретности существуйте. Тогда и узкая специализация четче обозначится, о теме кандидатской можно будет подумать…, как под видом сохранения Пущи развивать "рациональную" хозяйственную деятельность. Ведь парку позарез нужны деньги, а тебе слава и почет.
Прав был старик, сто раз прав битый пущанский волк. Ловко подметил, однако виду не подал, что раскусил причину разочарований молодого биолога. Не первый я и не последний, кто клюнул на мифы о Диком Никоре, о заповедных райских кущах, якобы переполняющих Беловежскую пущу. А между тем заповедный лес с его одушевленными и неодушевленными обитателями такая гребенка столетий и поколений прочесала, что остается лишь удивляться, как ему выжить удалось да сохраниться в нынешнем состоянии - далеко не идеальном, если уж говорить начистоту. В чем я воочию убедился в самостоятельном походе.
И куда только моя предубежденность против спутника после всего увиденного, а главное – после его тактичных слов утешения, больше похожих на отвлеченные размышления, подевалась!
Ну и что с того, что пишут они с директором на пару непонятную моему разумению, как мне показалось, никчемную диссертацию о пользе для леса азота, накапливаемого люпином? Возможно, есть в этом свой резон? Своя разумная прагматика? В конце концов, что я лично в этом понимаю? Имею ли право соваться со своими соображениями куда не просят?
За дни, проведенные в ознакомительном походе, я падал и поднимался несколько раз. Как в прямом смысле, так и в переносном. Наверное, иначе и быть не могло. Дорогу осилит идущий. Банально? Зато верно.
А напоследок экспедиции случайный эпизод лесного бытия заставил меня задуматься еще раз, и надо полагать, с пользой для дела.
Даже не эпизод, а живая картинка, подсмотренная начинающим зуброведом-орнитологом, заинтриговала.
В редком сосняке в развилке старой, полусухой сосны примостился лесной кузнец – дятел. Он так был увлечен процессом добычи семян изнутри сосновой шишки, что не обращал на посторонних никакого внимания.
Крупный самец с красной головкой и черно-белыми крыльями, напоминавшими прилежные полы рабочей спецовки, поставил шишку на попа в углубление ствола – и молотил длинным клювом без устали и оглядки.
Не проходило и пары минут, как дятел сбрасывал взъерошенную, вылущенную шишку вниз и принимался за новую, периодически отлучаясь ненадолго на соседние сосны за очередной.
А под деревом внушительный холм образовался. Гора отработанного материала.
Дятлова кузница работала на всю катушку.
И подумалось мне при виде лесного работника – объекта нелестных людских анекдотов и скабрезных сравнений:
«А мы, так называемые ученые-экологи, в состоянии ли долбить твердь в поисках истины так же настойчиво и самозабвенно? Не напоминают ли наши искания и находки действия закоплексованной пернатой особи, которая, насытившись и отыскав крупинку съестного, без раздумий отбрасывает в сторону рабочий материал, не задумываясь о последствиях? Мы налетаем на больное древо Пущи в стремлении добраться до вредителей, но предпочитаем уничтожать сосновые и еловые семена, дающие деревьям новую жизнь. Заполучив желаемое – а это, как правило, собранный научный материал и написанная диссертация – мы забываем о предмете своих изысканий, довольствуясь мимолетной славой признания и мизерными прибавками к жалованью. Чем мы лучше тех «долбодятлов», о которых было написано поэтом – «в грамм добыча, в год – труды»?
Бедняга-дятел со своей лесной кузницей, попавшейся мне на глаза, естественно, не подозревал, какой дробью эмоциональных укоров отзовется в моей черепушке настойчивый птичий стук. Недолго и свихнуться от подобных самобичеваний и щелбанов по узкому лбу, затуманенному неясными образами и поспешными силлогизмами.
«Вся моя беда в художественном восприятии природы» - к такому самоутешительному выводу пришел я в заключении, а, сбив взыгравшуюся эмоциональную волну, утешил свою совесть еще и тем, что принялся думать, что проявится на фотопленках, отснятых в походе.
Фотоаппарат-«мыльницу» я брал с собой. Хотел, правда, захватить и старенький этюдник, обычно сопровождавший на университетской практике, однако, во-первых, тащить с собой в Пущу лишний груз не захотелось, а, во-вторых, все мои принадлежности художника-самоучки остались на квартире родителей жены, в славном городе Кобрине.
…На лесозавод в Каменюках, в свой рабочий кабинет, я возвращался умиротворенным: «усталым, но довольным», как говорят, не мудрствуя лукаво.
Подкинул нас на базу шофер лесовоза, доставивший на разделку груз еловых хлыстов.
- Короед – вот проблема! – как будто бы ни к кому не обращаясь, отвлеченно, по своему обыкновению, прокомментировал разгрузку спиленных стволов Николай Владимирович.
- А мы все рубим и рубим…
Я уже знал, что заповедные еловые леса Пущи в последние годы подверглись жесточайшему нашествию жуков-типографов, беспощадно уничтожавших целые массивы старовозрастных елей. Вырубали пораженные участки безжалостно и без оглядки, не в состоянии что-либо более эффективное против короеда предпринять. Да и как же иначе, если рубили по принципу "Нет ели – нет короеда".
Никаких светлых мыслей и умозаключений по данному поводу у меня еще не было, поэтому реплику коллеги предпочел не комментировать.
Померкло в моем воображении к этому моменту и взлелеянное понятие «пустошь», оказавшееся на поверку затертым и смазанным всем увиденным за дни прошедшей «вандроукi» - так по-белорусски звучит слово «путешествие».
Интересно, а как следовало бы назвать мои заочные восторги по поводу? Не иначе как фантазии «очарованного странника». Кажется, есть произведение с таким названием в зарубежной классике…
Студент – вот исчерпывающая мне характеристика!
Черные, в ошметках коры, толстые стволы беспомощно лежали навалом на козлах лесовоза, и удручающий вид многолетних пущанских дерев дышал чем-то заповетным, древним.
От поверженных бревен веяло прошлым.
Вот бы еще научиться жить с ним вместе и без раздора!
- Ну, рассказывай, где был, что видел? – встретила меня на пороге деревенской хаты в Ланской жена, уже перебравшаяся в мое отсутствие из города.
- Проявлю пленки - узнаем, - привычной фразой ответил я.
Как мы и договаривались, переехать и на первых порах обустроиться помог моей супруге Василий. За неделю пребывания в «пересыльной избе» она успела без мужа довольно прилично обжиться и даже договорилась устроиться продавщицей в местном магазинчике.
Хата блистала чистотой. Простенько, но все под рукой.
Печь – под боком. Колодец и удобства - во дворе. Не разобранная поленница дров - под сараем.
Подключили нам и телефон Что еще надо?!
Проявленные пленки, вернее, отпечатанные фотографии, мы увидели значительно позже, после поездки в районный центр Каменец. Ближе к Пуще фотосалоны «Кодак», где можно было фотографии сделать, еще не подобрались.
Кадры, которыми я хотел перед женой похвастаться, были отсняты на реке Рудавка, на последних дециметрах пленки, в завершающий день похода.
Я разложил их на столе по ходу динамики отснятого эпизода. Получилось, будто в анимационной киноленте.
Всего двенадцать карточек. Качество - вполне приличное для цветной фотографии. Изображение - как в тумане.
Туман в то памятное утро действительно упал густой.
Плотная белесая пелена окутала заросшие лозняком и ольшаником берега Рудавки, терявшейся за изгибом русла, скрыла низкую речную пойму, на краю которой мы «отаборились» в забытом стогу.
Я направлялся к воде сполоснуться.
Беспечно помахивал целлофановым пакетом в руке, что-то насвистывал - как неожиданно впереди произошло какое-то движение.
Метрах в пятидесяти от меня в висевшем над землей молоке, как на экране, проявилась группа крупных животных, совершавших неторопливый бег.
Это были зубры. Я узнал их сразу.
Зубры, словно призраки, выплыли буквально ниоткуда, из неизвестности, и кучным бугристым скоплением двигались вдоль берега, пересекая пойму почти параллельно направлению русла.
Не было слышно ни топота, ни тяжелых вздохов – их скрадывала отдаленность и густая растительность. Звуки движения угадывались по колыханию массивных горбов, по перемещению тел и коротких ног, по меняющимся очертаниям общей массы плывущего в тумане содружества.
Они были семьей или стадом, затрудняюсь определить, - огромный бык-самец и три самки разной величины с двумя телятами, будто приклеенными в беге к взрослым особям.
Ощущение единства динамичной группе придавала синхронность движений, не нарушавшая неразрывности устремления.
Детали происходящего просматривались с трудом: это была единая косматая двигавшаяся масса с доминированием характерных черт – изгибами коротких рогов, изломом горбатых спин, экспрессией оттопыренных хвостов.
Как в немом кино, будто в замедленной съемке зубры неторопливо проплывали перед глазами, не ускоряя и не замедляя плавное, завораживающее действие, длившееся, кажется, целую вечность. Чем-то напуганные, они двигались скачками, проплывали перед взором растянутой пологой амплитудой.
Волнуясь и торопясь, я нащупал в пакете среди туалетных причиндалов фотоаппарат, поблагодарил Бога за двойную удачу – и принялся щелкать…
Я все-таки встретил то, что так упорно в дебрях Беловежской пущи искал.
Явился, снизошел ко мне совсем не во сне, а наяву …Дикий Никор.
В моей полевой практике, в неустанных походах будет еще много различных встреч с дикой природой, запечатленной на фотографиях. Удачные снимки и не очень, крупным планом и издалека. Однако случайные, не лучшего качества фотографии стада зубров, бегущих в утреннем тумане, особо памятны и дороги.
Это были первые пущанские зубры, увиденные мною на воле, не считая тех бедных животных, что содержались в вольере возле музея Национального парка на показ туристической публике.
Демонстрацию памятных фотографий друзьям я обязательно дополняю необходимым комментарием, который, признаться, мне самому нравится.
И пусть кто-нибудь упрекнет меня в пагубности художественного воображения!
ГРАНИЦА
Мое прибытие на работу в Национальный парк «Беловежская пуща» совпало с началом осуществления международного проекта, получившего название «Пуща без границ» - очередной громкой экологической акции, не единожды переживаемой страной и заканчивающейся, к сожалению, почти безрезультатно. К примеру, сотрудники научного отдела часто вспоминают проект ГЭФ (Глобального Экологического Фонда) "Охрана биологического разнообразия лесов Беловежской пущи", на который Всемирный Банк выделил аж миллион долларов. Было это в 1991 году. Сколько тогда народа научного и прочего "присосалось" к этому гранту! Доили, как корову. И это тогда, когда после развала Союза доллар был о-го-го в какой цене, не то что сейчас. А в итоге, что надоили, то есть получили? Миллион зеленых потратили, а результата не видно. Во как наши умеют!
Инициаторами закулисного действа под названием «Пуща без границ» выступили, как и в случае чернобыльской трагедии, скандинавы, раньше всех забившие тревогу, а, по сути, куда более нас радеющие об экологической сохранности континента и, в частности, заповедного леса в центре Европы.
Датская консалтинговая компания COWI явилась координатором проекта, по слухам, выделив на его осуществление порядка двухсот тысяч американских долларов. А участниками всех мероприятий были призваны поляки и белорусы в лице Восточно-Подлясского товарищества охраны птиц Польши и общественного объединения «Охрана птиц Беларуси» совместно с национальными парками по обе стороны государственной границы, разрезавшей Беловежскую пущу примерно на две равные части.
Как и водится в случаях, связанных с большими, якобы дармовыми деньгами, государственные природоохранные структуры обеих стран постарались наложить на них лапу, поступив безошибочно и дальновидно, навязав проекту мудрое руководство. Ведь давно уже не секрет, что для того, чтобы уничтожить любую мафию, ее нужно прежде всего возглавить. Шутка.
Так либо иначе, однако чиновники министерства природных ресурсов и охраны окружающей среды, представители Программы Реконструкции и Развития ООН в Беларуси, кураторы отдела охраняемых территорий Управления делами Президента Республики Беларусь, корифеи Академии наук Беларуси – кто только не взялся руководить принятыми к исполнению программами!
Наш Потапыч только успевал отбиваться от проверяющих и отсылать в контролирующие организации и ведомства отчеты о проделанной работе. Нами же запланированной и исполненной.
Мифическими оказались и деньги, выделенные на осуществление проекта: как и следовало ожидать, основная сумма растворилась где-то в верхах, в лабиринтах чиновничьих кабинетов.
Научному отделу заповедника – главному исполнителю проекта с белорусской стороны – было выделено дополнительно полставки научного сотрудника. Вот, пожалуй, и все. Любые вопросы научной челяди на сей счет руководством заповедника дипломатично и безапелляционно пресекались: дескать, не гоже заглядывать в зубы дареной лошади… Только вот куда «кобылка» ускакала?!
Практически наш вклад должен был вылиться в составление природно-туристической карты заповедника, нехватка коих на момент моего прибытия удручала, и участие в выпуске популярной брошюры «Культурное наследие региона», ибо уже имевшиеся, на тему Беловежской пущи также не блистали обилием и разнообразием.
Чтобы восполнить этот пробел, брошюру в рамках проекта «Пуща без границ», чуть ли не единственное в этом роде свежее издание, мы разрабатывали совместно с сотрудниками Беловежского национального парка, располагавшегося административным центром в поселке Беловежа. Это на польской стороне Пущи, в десяти километрах от деревни Ланская.
Забегая вперед, скажу, что карту мы с грехом пополам выпустили (профинансировали голландцы, представитель которых неделю жил не в гостинице парка, а у меня дома в Ланской, за что я и получил от начальства по шапке).
За основу использовались картографические материалы отечественных и зарубежных специалистов, главным образом - русских военных топографов XIX-XX веков, а также довоенные и послевоенные переиздания карт Беловежской пущи советского периода. Недостатка в данных по фауне тоже не было.
Брошюру в виде популярного буклета с иллюстрациями подготовили в соавторстве с польскими учеными, а отпечатали на полиграфической базе польского туристического комплекса Беловежа. Туда, к полякам, я наведывался с разрешения своего руководства и пограничного начальства регулярно в течение примерно месяца.
Работа над туристической картой, а затем статьей для брошюры дали мне очень многое в профессиональном отношении, в развитии кругозора. Однако погружение в историю, связанную с событиями внутри и вокруг Беловежской пущи в разные эпохи, превзошли самые смелые ожидания. Это время является для большинства из нас, непосвященных, таким невозделанным пластом, таким историческим айсбергом, что оно способно поглотить и утопить своей невообразимой глыбой любой отчаянный челн самодеятельного исследователя.
Куда же конкретно я удосужился засунуть любопытный нос вчерашнего студента-зоолога?
Было бы полбеды, если бы тема, на популяризацию которой я подписался, касалась, к примеру, эволюции во времени и пространстве повадок и путей миграции дикой боровой и перелетной птицы, которыми, согласно диплому и специализации, я обязан был заниматься в своей новой ипостаси научного сотрудника. На эту тему и литературы хватает, и меня, вроде бы, чему-то на биофаке научили. Можно было бы при надобности использовать и свои личные наблюдения и выводы, копившиеся день ото дня.
Уйму полезных сведений научного характера можно получить из работ и изданий, собранных в библиотеке Национального парка. Одна только книга царского таксидермиста Афанасия Дацкевича «Исторический очерк и некоторые итоги орнитологических исследований в Беловежской пуще» чего стоит! А ведь наш человек, в далеком прошлом чуть ли не член родного научного коллектива!
Хранились в библиотеке исследования флоры и фауны пущи и других авторов, более ранних периодов издания.
Но вот исторических материалов катастрофически не хватало. Чем не поле деятельности для молодого амбициозного исследователя?
Я кинулся в темный глубокий омут вниз головой…
Благословение руководства заповедника на сей научный подвиг было получено. Чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не плакало!
Таким образом, мне было суждено вляпаться по самые уши.
Государственная граница. Абстрактный пунктир на географической карте, она предстает перед взором впервые ступившего на край государства во всей своей прозаичной обыденности: рядами колючей проволоки, вспаханной контрольно-следовой полосой, строгими пограничниками в защитной военной форме цвета хаки с автоматами наперевес, настороженной готовностью на чужого собаки-овчарки на поводке.
И простеньким, совсем обычным полосатым шлагбаумом на столбах с облупившейся краской, преградившим автомобильную колею, что пролегает на проезде-проходе в свежей пахоте.
Уже знакомым капитаном, начальником пограничной заставы, встретившим меня в составе группы бойцов тревожного наряда на переходе Переров-Беловежа.
Наряд называется тревожным не потому, что на заставе объявлена тревога, а потому, что так положено. Как и положено внимательно осматривать мои документы, сверяясь по фотографии с оригиналом, внезапно оробевшим перед стражами границы. А поэтому глупо и растерянно улыбавшимся.
- Старый знакомый? – утвердительно произнес капитан, бегло изучив и тут же возвратив мой гражданский паспорт. – Есть на вас заявка. Звонили. Впервые в Беловежу?
- Так точно! – на военный лад ответил я, хотя рапортовать совсем не обязательно. Сработала армейская привычка – как-никак, на военной кафедре университета ваш покорный слуга обучался, положенный год срочной отслужил. И даже в лейтенантском звании. Но это к делу не относится.
Погранично-таможенный переход Переров-Беловежа – если можно так выразиться, - местного значения: здесь вы не увидите автомобильного столпотворения и километровых очередей дальнобойщиков, челноков и туристов, страждущих поскорее перебраться на сопредельную сторону, как это наблюдается на известных погранично-таможенных переходах западной границы: «Варшавский мост», «Козловичи» и других. Раньше было, что изредка нет-нет, да и проползет грузовой трейлер с бревнами экспортной древесины, держа курс на Хайнувку, где находится частная лесопилка местного польского коммерсанта, а также железнодорожная станция еще царских времен. Но потом одного водилу проверили более тщательно, нашли среди бревен вывозимые в Польшу армейские приборы ночного видения, снятые с наших танков, после чего движение грузовых машин прикрыли. Сейчас, главным образом механизаторы приграничных белорусских колхозов просятся в закрытую зону так называемой «восьмисотметровки» на косьбу и на заготовку дров.
А еще такие чудаки, как я и Василий, воодушевленные идеей внести неоценимый исторический вклад в проект «Пуща без границ», ни свет ни заря предстали перед бдительными очами пограничников с выражением безгрешности и непоколебимого патриотизма на таких же, как у пограничных атлантов, отрешенных лицах.
Государственная граница между Беларусью и Польшей разделяет Беловежскую пущу примерно на две равные части. Окончательно нынешняя граница была демаркирована поcле Великой Отечественной войны и планировалась первоначально по знаменитой линии Керзона, сохранившейся на картах и в умах со времен Первой мировой. Очередная мировая война, самая страшная в истории, внесла в европейские границы свои коррективы.
Как и любая разделительная грань, пограничная полоса, разрезавшая пущанский массив, прошлась не только по заповедному лесу, но и по людским судьбам.
Что же касается исторической оценки данного состояния, кстати, перманентного, то произвести таковую – задачка не для средних умов. Еще в советские времена наши совместно с польскими учеными пытались издать монографию о Беловежской пуще – и безрезультатно. Камнем преткновения встал вопрос о границе. И даже несмотря на то, что между правительствами сопредельных стран вопрос этот давно уже решен и приняты соответствующие законодательные акты - историки продолжают спорить: кому все-таки должна принадлежать Беловежская пуща и справедливо ли прочерчена на картах граница, ее поделившая?
Кому, как не мне, окопнику экологического фронта, брошенному на прорыв исторических керзоновских завалов, не пробить брешь в этом трудном вопросе?!
«Или грудь в крестах, или голова в кустах», - решил я и принялся жадно впитывать все, что предстало перед глазами в Беловеже – месте знатном, историческом, заповедном.
Наш интерес на погранпереходе и в Беловеже - бывшем охотничьем замке русских царей – изначально исключал изучение проблемы естественной миграции через границу диких охраняемых животных. Изучаемые мною птички летали, где хотели и как хотели – для птиц, как известно, границ не существует. Неслучайно поэтому все государства так напуганы нынче опасностью переноса штаммов птичьего гриппа.
Лоси, благородные олени, обитавшие в заповеднике, считают ниже своего рогатого достоинства переться буром на проволочные пограничные заграждения, установленные усилиями российской, а сейчас белорусской сопредельной стороны. Срабатывает инстинкт – за ограждение нельзя!
Дикие кабаны, что и вовсе без царя в голове, колючую проволоку ни во что не ставят, пронизывая ее свиными рылами и мощными телами когда им заблагорассудится, без всякого видимого ущерба для своей жесткой, сталистой шкуры.
Не служат особым препятствием проволочные заграждения и для легких стремительных косуль – диких козочек. Те запросто могут сигануть через забор высотой в два-три метра.
И крайне редко переходят пограничную полосу величественные зубры. Надо сильно допечь бизоноподобного быка, измученного вынужденным безбрачием и бескормицей, чтобы тот решился отправиться в период гона в нетронутые польские леса. Забор ему при желании – не помеха. Такие случаи также зафиксированы.
Вопрос организации свободного перехода диких охраняемых животных через госграницу обсуждался советскими, белорусскими и польскими властями давно. Не решен он и по сей день. На мой взгляд, проблема уперлась не в зверей, а в людей. Ставился под угрозу привычный «совковым» сердцам контроль и учет за перемещением дикого зверя – и такой явный непорядок наших руководящих жлобов никак не устраивал. Лучше уж вообще – никак! Чужой земли (читай – зверей) нам никакой не надо, но и своей ни пяди не дадим!
Наряду со звериными, пограничники рассказали мне следующую курьезную историю. Речь в ней – о двуногих нарушителях государственной западной границы бывшего СССР, нелегальных мигрантах.
Кто только не пытается на них заработать! Преступным бизнесом проводников решили как-то заняться некие ушлые хлопцы из братней Украины. Смышленые волынские полешуки в глухом лесу на украинской стороне границы, сопредельной с Польшей, вспахали контрольно-следовую полосу, аналогичную настоящей, поставили на ней реальный проволочный забор – и давай тайком доставлять к месту мнимого перехода группы вьетнамцев, лаосцев, афганцев, пакистанцев и прочих узколицых южноазиатских граждан, следующих сюда окольными путями с целью попасть в западный рай.
Расчет за услуги в долларах – на месте. Дальше – Европа, ступайте, мол, сами, без сопровождения.
Естественно, что нелегалов на подлинной госгранице, расположенной в паре километрах впереди, задерживали, водворяли в кутузки, а потом депортировали на историческую родину. Вот такие заморочки!
Не избежал подобных казусов и участок границы, приходившейся на Беловежский массив. Нелегальных эмигрантов здесь достаточно отлавливали в свое время разных мастей и в разных количествах. Сейчас вроде бы поутихло.
Ну, а коль меня интересовал главным образом исторический аспект, а именно – бывший охотничий замок русских царей в Беловеже, о котором я подрядился написать статью в совместную с польскими учеными брошюру, то расскажу о нем подробнее.
БЕЛОВЕЖСКИЙ ИМПЕРАТОРСКИЙ ДВОРЕЦ
Сказать, что от бывшего охотничьего замка русских царей в Беловеже не сохранилось ничего – явно недостаточно. Точнее будет выразиться – почти ничего. Под ударами времени устояла лишь въездная арка, ведущая к подножию некогда величественного комплекса, оставшегося нынче разве что на старинных чертежах, гравюрах, фотографиях, запечатлевших былое дворцовое великолепие. Строительство по проекту графа Николая де Роштфорта начали в 1889 году. Закончено оно было в августе 1894-го. А возводили охотничий дворец в центре Беловежской пущи по указу царя Александра III.
Все эти сведения были загодя наспех почерпнуты мною из библиотеки заповедника. Литературы на сей счет оказалось крайне мало.
Проходя под сводами невысокой въездной арки, рассчитанной, пожалуй, на габариты конного экипажа, я помимо воли втянул голову в плечи, интуитивно поступив наподобие императора Наполеона Бонапарта при прохождении им знаменитой Триумфальной арки, построенной в его честь в Париже. И если великий корсиканец комплексовал из-за своего скромного роста и непомерного тщеславия, то мне пришлось испытывать естественную неловкость по причине элементарной исторической малограмотности белорусского естествоиспытателя, взявшегося за освещение столь значимой и малоизученной темы, как охотничий дворец русских монархов в польской Беловеже.
Незнание истории места, куда направлялся, томило и сковывало. Оставалось полагаться на свою настырность, сообразительность и навыки польского языка, такого же близкого для жителя приграничья, как и прочие атрибуты вековой общности белорусского и польского населения, проживающего по обе стороны бывшей западной границы СССР. Общности языковой, фольклорной, государственной. Не впустую же столько лет провели в одной упряжке: в составе Великого княжества Литовского и Речи Посполитой, в том числе - западных областей Белоруссии, или так называемых Кшэсов Всходних.
Житель Прибужья, да и любой белорус из других областей отлично понимает, что означает по-польски «хэрбата», «мэшты», «вудка», «добраноц» и прочие обиходные словечки и выражения, воспринимаемые в общении естественно и легко.
Не помеха и произношение. Немного больше мягких шипящих, вытянутое «эу» вместо короткого «л», ударная интонация в конце вопросительных предложений. Цо ешчэ? Да! Общаясь с единокровными славянами из-за «бугра», не забудьте, что слова-пристяжки «пан» и «пани» не означают барскую принадлежность собеседника, а употребляется в качестве обязательной приставки к обращению типа «товарищ такой-то» либо «гражданка такая-то».
«Дзень добжы, панове! Естэсьмы з Бялоруси, з Загону Бяловежскего! - таким манером я поздоровался с польскими коллегами из Беловежского национального парка у входа в музейный комплекс Беловежи.
«Сэрдэчне витамы панув на польской земе! Нех жые Польска и Бялорусь!» – встречали нас.
Мой спутник Василий предусмотрительно помалкивал.
Разумеется, что переводчики нам не потребовались. Нех жые!…
Беловежский дворец когда-то располагался на возвышенном берегу реки Наревки, где перед нами предстали здания нового польского музея с гостиницей, ресторан «Ива», помещения администрации Беловежского национального парка со всеми научными корпусами, покоящиеся на старинном фундаменте. Кругом – уютные старые пруды. Высокий берег реки – бывшая насыпь батареи Головина времен наполеоновского нашествия.
Почти как у нас, за исключением того, что уродливое озеро-пруд наши вырыли на реке Соломинке возле Вискулей сугубо для вспотевших задниц отдыхавших столичных чиновников, а реконструируемое в Каменюках здание Института охраны леса - филиал Академии наук - почти готовое и оснащенное, какой-то умник, облеченный властью, приказал переделать под гостиницу для богатых "новых" белорусов и интуристов, якобы готовых толпами наведываться в белорусскую Пущу. Да, изредка приезжают на охоту. Однако наши ученые… переехали на лесозавод. Как говорится, поближе в сердцевине, к естеству, пахнущему опилками.
Поделиться сермяжной правдой с польскими коллегами я не спешил, а вот все увиденное в Беловеже старался впитать и запомнить. С пристяжкой к разрушенному охотничьему замку, исчезнувшему в переплетениях истории, как исчезли в индийских джунглях величественные храмы древних брахманов.
Давно уже было сказано: тот, кто не хранит прошлое, не имеет будущего. Убедиться в кажущейся прописной истине пришлось с завидной очевидностью.
Мы попали если не с корабля на бал, то довольно ко времени и к месту: близилось 100-летие со дня основания императорского дворца, и наши польские коллеги развернули в музее экспозицию, приуроченную к этой знаменательной дате. Своеобразие подготовленных стендов заключалось в следующем. К каждой фотографии сохранившихся фрагментов старинного замка прилагался развернутый план-макет постройки XIX века именно с той точки, откуда и был сделан снимок. А сами фотографии были собраны и пересняты со старинных фолиантов и гравюр. Эффект присутствия наблюдателя получался необычный.
Директор музея Чеслав Янов, архитектор Станислав Калинский, симпатичный мне с первых минут знакомства музейный служитель Петр Борейка, научная сотрудница Ева Курыльска не скрывали гордости: дескать, знай наших. Естественно – польский «урад» и ученых. Рассказывали они в основном о польских магнатах, сподобившихся в разные эпохи приложить руку к развитию и обустройству Беловежи. А мы с Василием, как говорится, молчали в тряпочку и на ус информацию мотали, всячески избегая разговоров на щекотливые темы.
С чего бы им взяться? Запросто.
Стоило, к примеру, поинтересоваться, зачем, в конечном счете, первородный замок был разрушен – наступала неловкая пауза. Поляки кивали на войну и губительные последствия бомбежек и артобстрелов, упирая на то, что, дескать, еще в ходе Первой мировой российские царские власти охотничий замок бросили на произвол судьбы, предварительно эвакуировав все имущество, в том числе захватили с собой каменный столп-монумент, посвященный знаменитому королю и охотнику Речи Посполитой Августу II.
В советских же документах черным по белому значилось и было подробно расписано, как лихорадочно уничтожали польские саперы в 60-х годах замковые стены и башни резиденции русских царей, опасаясь, как бы Советы не предъявили претензии на охотничий замок в связи с созданием, по инициативе Никиты Хрущева, на белорусской (тогда - советской) территории заповедно-охотничьего хозяйства «Беловежская пуща».
Взаимных упреков в этом плане могло бы возникнуть очень много. Поэтому, вдоволь набродившись, насмотревшись, назнакомившись, навпечатлявшись, мы вместе с польскими друзьями приступили к традиционной «хэрбате» (чаю) с «кавой», ожидавших делегацию в ресторане «Ива».
Начавшиеся за обеденным столом разговоры позже плавно переместились в гостиничные номера.
Я не случайно вначале сделал упор на близость польского и белорусского языков, способствующую пониманию между коллегами. Что уж тут говорить о плодотворном влиянии в общении сорокоградусной «хэрбаты», выставленный на стол хозяевами! На польскую «Выборову» гости ответили «Столичной». «Пивка для рывка» и «беломорчика» для разговорчика» также хватило вполне, чтобы собеседники нашли общий язык буквально по всем злободневным темам.
Рассуждения вначале обо всем и ни о чем переросли позже в воспоминания о личном. Взволновала, например, судьба директора польского парка Ежи Луковского, поведанная мне наедине в гостиничном номере. Родом он оказался из деревни Белой, что неподалеку, а детство провел и вырос в нашем Казахстане, куда была сослана семья. В сталинских лагерях потерял брата. Свой родной язык учил по томику Генрика Сенкевича, привезенного с другими книгами в ссылку. Вернувшись домой, принялся за организацию музейного дела в Беловеже. Так и остался в парке «народовом» навсегда, прикипел к нему, прирос. Что знает об истории охотничьего замка русских царей? То, что и многие сотрудники и… чуточку больше. Эта «чуточка» стала той прочной доверительной ниточкой, связавшей нас, людей двух возрастов - считай, двух эпох.
Эпоха эпохе рознь, но каждая из них увиделась мне здесь, в бывшем царском замке, по-своему.
Век девятнадцатый всплыл в воображении вензелями флагов и штандартов, звуками охотничьих рожков, ликами царствующих особ и великих князей, фейерверками пышных гуляний, лаем и воем загонной царской охоты.
Начало двадцатого века почудилось грохотом артиллерийской канонады сошедшихся в смертельной схватке фронтов, суетой эвакуации имущества величественного дворца…
К разрушительным волнам воинствующего столетия добавились в мыслях сполохи сражений Великой Отечественной, накрывшей беловежский край своим разрушительным крылом…
А завершила картину прошлого кутерьма послевоенных лет - с томительными выяснениями отношений между замирившимися державами, установлением послевоенных государственных границ, взаимными имущественными претензиями.
Царский охотничий замок, как и вся Беловежская пуща, оказался на переломе эпох, на трагическом срезе времен, поэтому пострадал до неузнаваемости. И как итог – стерт с лица земли, сохранившись лишь въездной аркой в обрамлении бутового камня, надстройками красного кирпича, увитыми плющом, фрагментами мурованного арсенала, врытого в зеленый холм, редкими, выходящими на поверхность каменными склепами…
Но как сто и двести лет тому назад, шумел вокруг заповедный лес, подпирали небо вековые дубы, бродили в чаще могучие зубры – основа основ, срубить, уничтожить, извести которую не смогли ни жестокие времена, ни лихие людские нравы.
Засыпая после суетливого дня на мягкой гостиничной постели, я в какой-то момент остро пожалел о том, что по обновленным покоям музея, корпусам научных учреждений не бродят в ночи, как это и принято в родовых старинных замках, привидения в белых царственных одеждах. Да, старых башен и стен почти не осталось, да, современная внутренняя отделка претит глазу универсальным модерном… Но дух, но память столетий, но аромат веков! Они незримо витали в пространстве, питая фантазию не существующими нынче уникальными фрагментами и деталями. И образами.
…Порыв ветра стукнул приоткрытой оконной рамой. Колыхнулась кисейная занавеска. Легкое белое облако-фигура с такой же белой вуалью на затемненном лице скользнуло вовнутрь гостиной. Прекрасная Незнакомка из позапрошлого века плавно полуприсела в глубоком реверансе, сделав широкий жест мягкой рукою, затянутой в светлый шелк, как бы приглашая оглядеться.
Царская и Великокняжеская гостиные, опочивальня Их Величеств, покои Великих князей, комнаты фрейлин, свиты, прислуги, столовая, бильярдная... Старинная мебель из дуба и других ценных пород, затейливые кресла, бюро, камины… Стены, драпированные шелками, увешанные картинами великих художников, полы, застланные персидскими коврами, хрустальные люстры под потолками… И великое множество звериных рогов и чучел на стенах, иконы в золоченых окладах с темными ликами византийских святых… Все это в одно мгновение пронеслось перед мысленным взором.
А еще почудился герб Российской империи на средневековой башне дворца и такой же – в виде клумбы, высаженной из низкого кустарника и цветов на преддворцовой лужайке.
Зазвонили колокола церкви святого Николая, радовавшей взор прихожан иконостасом из китайской керамики и «царскими воротами»…
Проявились в тумане скорбные лица давно ушедших в небытие императорских особ…
Послышались звуки рожков великосветской зубриной охоты…
Это был всего лишь сон. Мимолетный.
Последующие дни, проведенные в Беловеже, пролетели быстро. Наполнены они были работой, которая всегда требует достаточно усилий души и ума. Кое-что пришлось самостоятельно переводить с польских книг и документов, собранных в музее и любезно предоставленных мне хозяевами. Что-то записывать с их слов. Много фотографировать.
Задуманная статья о дворце продвигалась споро, хотя белых пятен в истории хватало.
И только на один вопрос, начавший терзать меня с некоторых пор, я не нашел ответа, как ни старался.
Чтобы как-то по возможности деликатнее прояснить его, я отправился на прогулку поблизости исторического места.
Первым делом свернул на дорогу, ведущую в направлении Гайновки. Название этого населенного пункта, где в старину находилась железнодорожная станция (она есть и нынче) ошибочно перевели как Хайнувка. Так станция значится на картах и сегодня. Сохранились на ней перестроенные помещения бывшего царского охотничьего павильона.
Где-то в этих местах, вероятнее всего, - на перекрестке дорог вблизи замковых построек когда-то находился интересовавший меня монумент.
В кармане я нес с собой бережно сложенный обрывок старой газеты в надежде свериться по фотографии в ней на местности.
Пожелтевшую от времени газету притащил мне вместе с пыльной подшивкой услужливый «трезвенник» Гришка из Ланской.
На плохом оттиске была изображена сцена свержения титана – группа людей в серых солдатских шинелях веревками стаскивала с высокого постамента статую зубра.
Знаков отличия на армейской форме было не разобрать. Можно только различить бревна подмостей, бородатого мужика на первом плане и очертания огромного железного быка, как бы сопротивлявшегося произволу.
Надписи под снимком – никакой. Газетного текста сохранилось лишь несколько строк, на польском языке, из которых нельзя было понять, что происходит и когда именно…
По всем признакам, на фотографии не лучшего качества неизвестный фотограф запечатлел сцену демонтажа статуи зубра. Как я предполагал, это был памятник зубру, отлитый в Санкт-Петербурге в честь охоты в Беловежской пуще в 1860 году российского самодержца Александра III и установленный несколькими годами позже поблизости императорского охотничьего дворца в Беловеже. Скупую запись об этом событии я нашел в книге Георгия Карцева «Охота в Беловежской пуще».
Других сведений об этом историческом факте на тот час у меня не имелось.
«Не вем… - беспомощно разводили руками наши польские знакомые в ответ на расспросы. - Зрэшце россияне в часе першай вальки святовой зэбрали помник з собой…»
Иных версий ни у кого из нас не было.
Не оказалось ничего неожиданного и в том, что никаких признаков старинного постамента отыскать мне в окрестностях не удалось…
СЛЕДЫ ВЕДУТ В МОСКВУ И ПЕТЕРБУРГ
Известно достоверно: с приближением военных действий Первой мировой войны к Беловежской пуще было принято решение об эвакуации дворцового имущества. Этот факт я выискал в одном из исторических документов, что хранились в музее нашей, Беловежской пущи. Говорилось там о некой «Описи имущества, эвакуированного по военным действиям», составленной служителями Беловежского охотничьего дворца перед эвакуацией. Однако что конкретно было погружено в товарные вагоны и куда они были отправлены предположительно в 1915 году со станции Беловеж, не значилось.
Поверить в огульную неразбериху того времени было трудно. Не могла пресловутая российская бюрократия, помноженная на известное чинопочитание и усердие, вот так просто, валом, без скрупулезной описи даже в мелочах отправить царское имущество по железной дороге воюющей страны. Не могли ценные вещи, произведения искусства, дорогая мебель и все прочее убыть в неизвестном направлении и прибыть неизвестно куда без квитанций, сопроводительных документов, без охраны, без печатей, без расписок в отправлении и получении. Ведь должна была где-нибудь значиться, числиться и статуя зубра, которую не спутаешь со «столом письменным длиной в 1 аршин 11 вершков, шириною в 1 аршин 1 вершок и высотою в 1 аршин» или с «роялем фабрики «Беагитель» шириною в клавишах 2 аршина ? вершка с металлической отделкой внутри», что перечислялись в сохранившихся описаниях убранства охотничьего дворца! Дворца, состоящего из 134 комнат, а также - домов для свиты, кухни, конюшни, ледников, прачечной, телефонной станции, каретной, казармы, павильона для взвешивания и препарирования дичи…
Я был «на все сто» уверен, что такие документы имеются. Где? В архивах. Исторических. Но как до них добраться? Кто и за чей счет командирует молодого сотрудника- зуброведа в Москву, Санкт-Петербург (тогда еще Ленинград) для поисков материалов и документов, что называется, не по профилю?!
Надоумил, как поступить, университетский однокурсник, встреченный случайно в Бресте:
- Попробуй в Гродненском историческом архиве поискать своего зубра, - подсказал он. - Ехать недалеко, начальство, вероятнее всего, отпустит. За свой счет.
Так оно и вышло. Директор заповедника «Потапыч» со свойственным ему тугодумством «вообще-то не возражал». А тут и мой дружок Василий, ставший к тому времени научным секретарем отдела, надавил: дескать, пускай коллега смотается. В совместную с поляками брошюру материалов доберет, не лыком ведь и мы шиты…
Моя статья в совместную брошюру писалось на тот час ни шатко ни валко, поэтому надо было включать форсаж.
Через некоторое время на определенный, мною же выторгованный у начальства срок я превратился… в архивную крысу. Не больше и не меньше. В Гродненском историческом архиве, куда приехал, вооруженный официальной «сопроводиловкой», и добился разрешения поработать с документами, затерялся бы и опытный историк-изыскатель, а не только вчерашний студент. От каллиграфической вязи рукописных строк в старинных документах, от невидимой глазу, но усердно вдыхаемой архивной пыли я, казалось бы, очумел. Благо, хоть начальница отдела попалась отзывчивая, покладистая. Без нее я б окончательно запутался в номерах фондов, разделов, в залежах бумаг, папок, газетных подшивок. В глазах рябило и шумело в голове от обилия самой разнообразной информации. К сожалению, не имеющей к предмету моих устремлений – статуе беловежского зубра - никакого отношения.
А начальница по моей просьбе и на свое просвещенное усмотрение все подносила стопки и подносила…
Наконец, когда уже на третий или четвертый день бесплодных поисков, совсем отчаявшись найти что-нибудь путное, я собирался плюнуть на все и сделать бесполезному учреждению ручкой, в толстой кипе разноформатных листов внимание привлек желтый бумажный прямоугольник.
Почти отчетливая запись черными чернилами на казенном бланке. В уголке вензель – «Управление удельной «Беловежской пущи»
Утомленная, изголодавшаяся в поисках кусочка заплесневелого сыра архивная крыса поперхнулась слюной от предчувствия удачи.
Документ гласил:
«Рапорт начальнику ст. Москва-Товарная Николаевской железной дороги.
7-го числа прошлого августа на ст. Беловеж мною были погружены в два вагона и платформу дворцовые вещи (неразборчиво) класса ст. назначения Москва, которые до сих пор не получены. Разрешите оставить на станции сгруженного эвакуированного чугунного зубра до востребования бесплатно.
Заведующий смотритель дворца Отто Ренк.
Год 1915».
Есть контакт! Эврика! Нашел!
Представляю, как Отто Яковлевич Ренк (его фамилию я впоследствии отыскал среди служащих департамента управления имущества и уделов двора Николая II), обрусевший немец, с прусской педантичность вычислял в момент отправления письма, во сколько обойдется царской казне охрана ценного груза, прибывшего на станцию Москва-товарная, пока он не будет доставлен по назначению – в Департамент имуществ. И его не определят на причитающееся место, под неусыпную заботу государственных служащих. Найдутся ли среди столичных чиновников люди, способные проникнуться ответственностью за сохранность не только очевидно дорогих обиходных вещей из царского дворца и предметов обстановки, но и не менее ценных сокровищ, составляющих гордость и славу Отечества – предметов искусства: полотен, коллекций, скульптур?
Германский фронт уже почти вплотную подступил к пущанским уделам. Упаковано и отправлено в Москву имущество дворца. Эвакуировано население. Вот-вот войска ненавистного кайзера двинутся вглубь державы, разрушая и грабя все подряд на своем пути. Сыщутся ли в Москве и Петербурге трезвые головы, способные ревностно, с пониманием распорядиться полученными ценностями и определить им причитающее значимости содержание? Не преобладают ли в их действиях поспешные соображения приоритета военного, фронтового? Не будет ли прозябать скульптура зубра - творение монументальное, эпохальное – где-нибудь на задворках Империи, под дождем и снегом? Впрочем, что ему станется – изваяние чугунное, сработано на века. Лучшие российские мастера отливали беловежского зубра в городе Великого Петра. Большие художники эскизы создавали. Уж он-то, хранитель царской собственности, сие доподлинно знает… Но все же…
Вероятнее всего, рапорт смотрителя дальше почтовой станции Беловежи не дошел, иначе не храниться бы ему сегодня в Гродненском архиве среди казенных документов, наряду с докладными записками о незаконной вырубке леса в пуще, браконьерстве, злоупотреблениях егерей и смотрителей, во множестве попадавшихся мне в бумагах: «Милостивый государь, довожу до вашего сведения следующее…»
Влезть в шкуру царского служаки и постараться проникнуться его тревогами меня побуждало и то немаловажное обстоятельство, что, к своему стыду и в укор своим предшественникам из научного отдела заповедника, мы не имели в распоряжении даже фотографии либо рисунка изваяния зубра. Тема царского охотничьего дворца и его содержимого, исчезнувшего во времени и пространстве, до недавнего времени считалась непопулярной, если не запретной. Литературы на этот счет было крайне мало. Исторические документы находились за семью печатями.
Сколько подобных былых роскошных дворцов покоится в руинах, думал я, а то и вовсе слизаны с лица земли безжалостным временем! Через годы, через столетия всплывают полотна и изваяния мастеров прошлого на модных аукционах. Всякий раз, будоража воображение баснословными ценами, предложенными за их приобретение. А сколько из них и по сей день являются предметом взаимных притязаний государств, политиков, ценителей прекрасного из различных стран, претендующих на правообладание! Что уж тут говорить о статуе дикого животного, в данном случае Беловежского зубра, изваянного и установленного подобострастными придворными в честь удачной охоты русского самодержца Александра - второго по счету среди прочих царствующих Александров России! Кому нынче до всех их есть дело?!
«Мне, всем нам, моей Беларуси, правопреемнице Беловежской пущи, наконец, - России, чьи подданные создавали дворцовое великолепие, включая символ Беловежья – статую древнего зубра!» - упрямо перечил самому себе, подозревая в эмоциональных рассуждениях некую незыблемую, пока не доказанную правоту.
А выход из создавшегося тупика подсказывала элементарная логика: надо, во-первых, разыскать любые доступные материалы о создании и создателях скульптуры; во-вторых, раздобыть фотографию изваяния, которая, безусловно, должна в анналах истории сохраниться. А потом действовать по обстановке…
Интуиция и опыт фотографа-любителя подсказывали, где именно можно отыскать фотодокументы прошлых эпох. Конечно же – в Центральном архиве фотодокументов. В Москве.
Опять белокаменная… Все пути ведут туда.
АРБАТСКИЕ ЗУБРЫ ПРИВЛЕКАТЕЛЬНЕЕ ТВЕРСКИХ
Проникнувшись заботами Отто Ренка, войдя в роль ревностного блюстителя державных интересов не существующего на тот час государства, я направил мысленные взоры в столицу Союза.
Забавная история времен университетского студенчества всплыла в памяти.
Москва. Год такой-то. Зима. По студенческому обмену минского Белгосуниверситета с Московским государственным университетом на Ленинских горах я приехал в столицу на семинар по биологии.
Запорошенная снегом, грязная Москва бросилась в глаза прежде всего пестрой длиннющей очередью в «Макдональс» на краю Пушкинской площади, куда выходит улица Горького, ныне – Тверская, и разукрашенными фанерными фигурами здесь, на площади, неподалеку от памятника Пушкину. Это в полный рост стояли Горбачев и Ельцин, с которыми можно было запросто в обнимку сфотографироваться.
Политические зубры того времени бычились друг перед другом, а смотрели, лучезарно улыбаясь, каждый в свою сторону…
Обновленный пешеходный Арбат ошеломил пестрым, нескончаемым вернисажем под открытым небом, бородатыми лицами художников и скульпторов, появившихся на московском проспекте, будто черти из табакерки. Из подпольных мастерских и подвалов, из антикварных квартир, из забвения выползли на свет божий многочисленные лоточники и коробейники, торгующие иконами, самоварами, матрешками, глиняными горшками, ивовыми лукошками, хомутами, подковами, лаптями. И во множестве - советской и армейской атрибутикой, приобретшей у наводнивших столицу иностранцев небывалый спрос: грамотами и вымпелами, погонами и фуражками, медалями и орденами. Перестроечная страна стремилась во что бы то ни стало сорвать с себя блестящую мишуру прошлого и по сходной цене распродать падким на русскую, советскую экзотику интуристам в розницу и оптом. Еще не понимая, насколько она самобытна, уникальна и неповторима.
Промерзших и голодных, нас заглотнула пасть полуподвального букинистического магазинчика, со скрипом открывшая дверь любопытствующим студентам-иногородцам.
Мое внимание привлекла потертая книга с изображением охотничьих атрибутов и чучел зверей и птиц на лицевой стороне обложки и царским двуглавым орлом на тыльной.
«Охота в Беловежской пуще» - было вытиснено золотым буквами с характерными твердым знаком и буквой «ять» в окончании слов. Датировалось издание 1862-м годом.
Сразу повеяло чем-то родным, беловежским. Готов был тут же с любым из редких посетителей поспорить: дескать, это ведь наша, пуща Беловежская, ничья иная…
Квасной патриотизм, что называется, взыграл, подогретый относительным теплом, царившем в магазине…
Однако рисунки в книге превзошли все ожидания, и затевать диспут ни с кем не потребовалось. Разве что с собой.
Настоящие, будто живые, зубры - косматые, дикие, древние - сшибались в смертельном единоборстве с себе подобными особями, отбивались от хищной стаи нападавших волков, сражались в окружении вооруженных охотников, разя обидчиков рогами, копытами, сокрушая массивными горбами…
Казалось бы, акварельные очертания и тона изображений нисколько не утратили свежести со времени создания рисунков, а только подчеркивали экспрессию движений диких животных, реальность окружавшей природы – заповедного Беловежского леса. Чувствовалась рука большого мастера, рисовальщика-анималиста, очевидца разыгрывавшихся драматических картин зубриной охоты.
Именно тогда я впервые познакомился с акварелями придворного художника русских царей Михаила Зичи, кисти которого принадлежали рисунки в старинной книге.
Наверное, именно тогда, сам того не подозревая, я окончательно утвердился в намерении, куда буду проситься на работу после окончания биофака…
А будоражила это желание все последующие университетские годы поэтическая строфа, неизвестно где и когда прочитанная:
«Зверь повержен.
Кровью рвота.
Уж разостланы ковры.
Беловежская охота.
Беловежские пиры…»
Конечно же, в тот момент, когда я держал в руках старинную книгу, личность художника интересовала постольку-поскольку. Гораздо больше заботила цифра на ценнике. Кажется, 300 рублей. При моей-то сорокарублевой стипендии…
Так и уехал из Москвы, ничего не сумев приобрести.
А позже узнал про книгу с охотничьими рисунками, биографию художника все, что удалось.
Подарочный альбом, посвященный охотам в Беловежской пуще Александра II, был издан Императорской Академией Наук по решению министра государственных имуществ в 1862 году. Выпущено всего 50 экземпляров. Оформил издание придворный художник, венгр по национальности Михаил Зичи.
Фолиант, наряду с другими памятными сувенирами, вручался участникам переговоров между Россией, Австрией и Пруссией, проходившим в те дни в Беловежском дворце. К этому событию была приурочена показательная охота с участием высоких особ.
Со временем альбом стал библиографической редкостью.
Примерно в 1862 году на окраине поселка Беловеж, куда была уже протянута железнодорожная ветка из Гайновки, напротив охотничьего павильона была установлена статуя Беловежского зубра. Ее доставили по железной дороге из Санкт-Петербурга, где над изготовлением монумента, надо полагать, корпели лучшие художники, скульпторы и литейных дел мастера того времени.
Как знать, не приложил ли руку к созданию скульптуры и придворный художник по фамилии Зичи?
На этот и многие другие вопросы я пытался найти ответы в московской поездке, состоявшейся в процессе работы над статьей об охотничьем дворце русских царей в Беловеже.
ФОТОРОБОТ
Люди стремятся в Москву по трем основным причинам: за товаром и с товаром, за удачей, людей посмотреть и себя показать. Я ехал целенаправленно за всем сразу и моя цель, как могло показаться со стороны, никак не оправдывала средства, затраченные на ее достижение. Руководство заповедника отреагировало на изыскательскую прыть молодого сотрудника прохладно, согласившись только на краткосрочный отпуск за свой счет. Официально считалось, что подготовленная мною историческая статья в совместную брошюру проекта «Пуща без границ» «может быть» и мне следует заниматься впредь проблемами боровой дичи, как и требовало научно-практическое задание полевого сезона. Царская статуя Беловежского зубра и ее усиленные поиски выглядели в этом плане не больше чем добровольное «хобби». Хотя разгадка казусов и закавычек истории Пущи в принципе никому из научных сотрудников не была заказана, в смысле – запрещена. Ну, уж если очень приперло, чересчур загорелось… «Тады» - пожалуйста…
И вот я снова в Москве. Опять вдыхаю атмосферу столицы, всматриваюсь в многоликие очертания огромного города, который всегда узнаваем и всегда неожиданно нов. Будто засидевшаяся в девках не первой молодости красавица, Москва норовит скрыть под яркими румянами рекламы обрюзгшие, морщинистые черты состарившихся улиц и площадей, и в то же время рядится разноцветными лентами свежих проспектов и микрорайонов. А Красная площадь с Блаженным Василием и Кремлем – позолоченный кокошник на русой голове, венчающий незамысловатые уловки.
Так и я, не мудрствуя лукаво, после бесполезных хождений по московским учреждениям и адресам явился -не запылился на порог солидного загородного учреждения с солидной вывеской-шильдой при входе в надежде, наконец-то, прихлопнуть всех трех зайцев сразу: понравиться, удовлетворить личный интерес и не оказаться посланным от ворот поворот, откуда и приехал – то бишь на Белорусский вокзал, он же – Николаевский, где и прозябала в незапамятные времена, если верить Отто Ренку, искомая мною эвакуированная статуя беловежского «волота», убывшая отсюда неизвестно куда. Впору фоторобот пропажи составлять, как в плохоньких детективах…
А что? Мысль!
Однако в Государственном архиве кинофотодокументов, что находится в подмосковном городишке Новомосковске, куда я прикатил пригородной электричкой с расчетом быть допущенным в святая святых - фонды, достаточно оказалось элементарного дедуктивного метода, по-русски, - смекалки, дабы прояснить интересующий меня вопрос.
- Фотографии тематики царской охоты в Беловежской пуще? Попробуйте поискать в собрании работ Вишнякова, – ответила мне пожилая женщина, к которой я обратился наугад, уповая на умное лицо и высокий интеллигентный лоб сотрудницы, не иначе как кладезь ценнейшей информации.
- А что Вишняков предпочитает употреблять- водку или коньяк? – нашелся гость.
- Евгений Петрович? – удивленно переспросила старушка. – Так он же умер лет сто с лишним тому назад!
- Да? – не менее удивленно развел я руками. - А я ему нашей самогонки беловежской привез… На зверобое настоянной…
Посмеявшись, мы решили, что негоже пропадать привезенной за тысячу верст белорусской хлебной на травах, а поэтому мне следует обратиться к заведующему фотофондом некоему Ивану Ивановичу, знающему толк и в спиртных напитках, и в работах известного мастера ХIX-го столетия, родоначальника отечественной пейзажной фотографии Евгения Вишнякова, друга знаменитого художника-пейзажиста Ильи Шишкина. Известно, что эти великие творцы не раз бывали в совместных творческих экспедициях, в том числе посещали Беловежскую пущу, выпускали альбомы. Вполне вероятно, что и статуя царского зубра могла попасть в объектив именитого мастера среди прочих снимков, хранящихся в запасниках.
Иван Иванович оказался человеком немногословным и, безусловно, сведущим. Во многих делах…
Среди старинных фотоснимков, веером рассыпанных на столе щедрой рукой хранителя, должно было находиться искомое мною изображение статуи царского зубра. Иначе и быть не могло.
Я принялся увлеченно сортировать твердые карточки с прекрасно сохранившимися черно-белыми картинками. Серебряные дагеротипы чередовались с разнообразием калейдоскопа. Кажется, целая эпоха предстала перед глазами. Многоликий фоторобот ушедшего времени.
Монументальные лица. Величественные панорамы. Бытовые сценки. Типажи. Пейзажи. Сцены охоты…
Стоп! Это то, что нужно.
Еще, еще…
Наконец, то... Нашел!
Всего два снимка, два удачных фотосюжета, запечатлевших примерно с одной точки съемки статую зубра, стоящую на высоком постаменте в окружении пущанских елей, полусумрак которых, кажется, отпечатался в полутонах четко сохранившегося изображения.
За частоколом деревьев угадываются очертания каменного строения. Вероятно – это охотничий дворец.
На переднем плане, перед самым объективом – гладкий еловый ствол: по толщине дерева можно судить, что обе фотографии сделаны примерно в одно и то же время. А по фигурам стоящих перед памятником офицеров - в длиннополых шинелях, с кокардами на фуражках – о высоте постамента, что почти в рост с людьми.
На втором снимке зубр стоит на мраморном подиуме в гордом одиночестве.
И сама статуя.
Это матерый, на глазок, двенадцатилетний бык, отлитый из металла в натуральную величину, прочно стоящий на коротких передних и жилистых задних ногах с наклоненной вниз и вперед массивной головой вкупе с крутым горбом и устремленными на вероятного врага острыми рогами. Фотография удачно сохранила бугристость железных мышц, пружинистое напряжение решительной позы, придающей прототипу необычную динамику. И хотя изваяние статично, оно вызывает ощущение готовности зверя к решительному броску, к атаке, либо к агрессивному отражению таковых. В жизни, в природе в такой настороженной позе лесной бык встречает нападение крупных хищников – медведей, волков либо самого безжалостного зверя – вооруженного человека.
Зубр на постаменте выглядит словно живой, а металл, из которого он изготовлен, чугун, своей фактурой, подчеркиваемой черно-белой фотографией, контрастно выражает монументальность всего сооружения и особенно – анатомическую схожесть могучей фигуры с настоящим диким животным.
«Дикий, древний Никор!» - вот первая мысль, пришедшая мне на ум при виде фотографии: великолепный экземпляр заповедного зверя, мастерски отлитый неизвестными ваятелями.
Это был далеко не фоторобот. Передо мной находился высокохудожественный авторский портрет самого грозного, самого могучего животного, среди обитавшего когда-нибудь в Беловежской пуще. И наверняка – лучшее среди созданных людьми до сих пор
художественно-монументальное воплощение в металле заповедного зубра.
ТОПОР ПОД ЛАВКОЙ
Говорят, надо учиться на собственных ошибках. Глупость несусветная! Кто же на них учится, на своих и чужих оплошностях?! Своя ноша не тянет, а чужая и подавно. Но как часто мы витаем в облаках в поисках мифического журавлика, в то время как вот она, обыденная, домашняя птаха с желтым брюшком и черно-белыми крылышками давно уже глаз мозолит, пытаясь обратить на себя внимание ленивого… Щурится птичка-синичка глазками-бусинками, а в них намек, и даже не подсказка, а долгожданный ответ, который ты за тысячу километров от родных осин бесполезно искал.
И все же не напрасно время тратил. Оказывается.
Так и я. Еще в поезде при возвращении в Брест меня осенило неожиданное прозрение: ведь уже видел, и не раз, идентичную статую Беловежского зубра! Руку мог дать на отсечение, что встречался с ней… Правда, не с той, что парится на солнце у помпезного въезда в гостиничный комплекс Вискулей - вычурное мертвое изваяние, обреченное покорно принимать лобзанья пьяненьких начальников да романтичных придурков вроде меня. И не тех зубров я вспомнил, что стоят напротив друг дружки, упершись рогатыми лбами - в Калининграде, перед зданием Технического университета, бывшим Земельным судом, олицетворяя единоборство антагонистических стихий. Творение немецкого скульптора Августа Гауля, датированное 1912-м годом, калининградцы называют «Борющимися быками». Установлены они на проспекте Мира - бывшей Хуфен-аллее бывшего Кенигсберга. Сделаны зубры мастерски, ничего не скажешь. Лицезрел как-то на экскурсии.
А беловежские «шедевры» (в Вискулях их двое) надежно хранят имя своего создателя –неизвестного местечкового скульптора. Ничего нельзя прочесть в глупых, похожих на коровьи, гипсовых позах и глазах.
Другое дело - та небольшая скульптурка, которую изредка замечал в музее заповедника. Так и не удосужившись подойти ближе, внимательно рассмотреть изваяние и попытаться прочесть надписи, недостатка которых на постаменте, кажется, не было.
Сразу же по приезде я принялся за идентификацию. Одного пристального взгляда хватило, чтобы догадка переросла в твердую уверенность.
Фотографию Вишнякова держал для сверки в руках.
И как же я не допер сразу?! Да это же точь- в- точь - копия знаменитого чугунного зубра! Она стояла в самом углу дальней комнаты краеведческого музея и никому не мозолила глаза. Сколько раз, бывая здесь, - а если начистоту, то не слишком часто - я скользил по ней равнодушным взглядом! Какой-то несуразный плетень «а-ля-деревня» ограждал скульптуру от посягательств и праздных рассматриваний редких экскурсантов.
Свет сюда попадал слабый, рассеянный. Но и он слепил блестящей поверхностью, выкрашенной, как я вначале предполагал, желтой металлической пудрой под золото. Такой лубочной краской под золото либо серебро, в зависимости от наличия, малюют памятники пролетарским вождям, неистребимым в райцентрах, вдали от перестроечных преобразований.
И самое важное доказательство заключалось в скульптуре зубра – тот же экспрессивный наклон горба, та же решительная поза, то же внешнее сходство с настоящим лесным быком, близнецом изображенного на фотографии из подмосковного архива.
Идентичность памятников подтверждалась еще и одинаковыми узорчатыми пилястрами в виде цветочных лепестков, обрамляющих со всех четырех углов продолговатый пьедестал. Надо отметить, редкая скульптурная деталь.
Все было тем, что и на фотографии Вишнякова, за исключением… размера. Музейная фигура не превышала метра. Подарочный вариант – что может быть еще?!
Как попала уменьшенная скульптура царского зубра в музей Национально парка, не мог вспомнить, как я ни старался выяснить, никто из сотрудников. Откуда-то привезли… Вероятно, при старых директорах… Кажется, на заре образования Государственного заповедника после войны и музея при нем… Типичный ответ наших ученых мужей и руководства.
О позолоченном топоре, надежно лежащем под лавкой, не знал определенно никто из служащих заповедника. Никем не востребуемый «золотой теленок» спокойно отдыхал себе в музейной тиши, дабы в один прекрасный момент боднуть меня в бок очередным заковыристым вопросом.
ТАБЕЛЬ О РАНГАХ
Маленький зубр при ближайшем рассмотрении оказался не крашенным под золото, как я думал, а анодированным. Еще одна загадка. Впрочем, не такая уж сложная. Для старшеклассника. Конец ХIХ века – дата изготовления оригинала и копии статуи царского зубра - уже освоил способ гальванического покрытия черных и невзрачных металлов и поверхностей. А то, что скульптуры были отлиты примерно в одно и то же время, сомневаться не приходилось. Такие вещи не делаются с бухты-барахты. Но - под заказ, по случаю, под горячую руку.
В чем я вскоре и убедился, тщательно изучив надписи на всех четырех сторонах пьедестала. Даже электрический фонарик, не то что лупа, не понадобился, чтобы прочесть выбитые на постаменте строки.
Самая главная надпись гласила:
«Въ воспоминанiе Охоты въ Беловежской Пуще в ВЫСОЧАЙШЕМЪ присутствiи ГОСУДАРЯ Императора Александра II-го 6 и 7 октября 1860 г.».
Все сходится. Так оно и было. Дата царской охоты указана верно. Александр Вторый единственный раз в Беловежскую пущу приезжал, аккурат на переговоры с пруссаками и австрияками, об этом в любом учебнике по истории вполне определенно сказано.
Вторая по важности запись на памятнике проливала свет на состав присутствующих на «мероприятии» высоких гостей. Перечислялись они, что называется, по ранжиру, весу и жиру. Вначале шли, как и положено, иноземные герцоги с принцами и их ближайшие отпрыски:
«Вел. Герц. Саксенъ-Веймарскiй КАРЛЪ
Пр.КАРЛЪ Прусскiй
Пр.АЛЬБЕРТЪ Прусскiй
Пр. АВГУСТ Виртембергскiй
(Кажется, мастер ошибся, надо было писать «Вюртембергский»…)
Пр.ФРИДРИХЪ Гессенъ-Кассельскiй
Затем, согласно табели о рангах, перечислялись сошки помельче:
Фл.Ад. Короля Прусскаго Полк. Бар. Дренъ
Об.Шталм. ВГСакс. Вейм. Бар. Эглофштейнъ
Фл.Ад. ВГСакс Вейм. Кап. Томсонъ
Ад.Пр. Карла Прусск. Маiор Путкамеръ
Ад.Пр. Карла Прусск. Кап. Мизичекъ
Ад Пр. Альберта Прусск. Ротм. Бар. Буденброкъ
Ад.Пр. Альберта Прусск. Рорм. Бар. Мальцанъ
Кор. Прусск. службы Кап. фонъ Тиле
Кор. Датской службы Ротм. Керръ
Отечественный генералитет выглядел следующим образом:
Ген.Ад. Кн. Долгоруковъ 1-й
Ген.Ад. Бар. Ливенъ
Ген.Ад. Назимовъ 1-й
Ген.Ад. Бар. Притвицъ
Ген.Ад. Кн. Радзивиллъ
Ген.Ад. Огаревъ 1-й
Ген.Ад. Гр. Адлербергъ 2-й
Егермейстеръ Гр. Ферзенъ
Тов. М.Г.И. Св. Е.В. Ген.М. Зеленой
Св.Е.В. Ген. М.Веймарнъ
Фл.Ад. Полк. Голынскiй
Фл.Ад. Полк. Эссенъ
Фл.Ад. Ротм. Рейтернъ
Фл.Ад. Кап. Рылеевъ
Л. Медикъ Енохинъ
«Местные товарищи» располагались на оборотной (царской) стороне постамента, тоже – по старшинству. Строй возглавляли
«Чины Местнаго Управления Мин. Гос. Имуществъ
Упр. Пал. Д.С.С. Кожевниковъ
Гл. Лесн. Полк. Даниловъ
Офицеры Корп. Лесничихъ:
Кап. Эйхвальдъ
Шт.Кап. Нольде
Пор. Штральборъ (завед-щий Охотою)
Подп. Рейнгардъ
Перечислению дичи, павшей от высочайшей руки императора, была отведена отдельная сторона постамента.
Послужной охотничий список Александра II выглядел так:
«Зубровъ -18
Козъ – 6
Ланей – 2
Волковъ – 11
Лисицъ – 9
Кабанов – 10
Барсуков - 3»
В числе прочих участников исторического события с формулировкой «Находились при сей Охоте» были упомянуты на постаменте
Унт. Егерм. Ивановъ
Живоп. Академикъ Зичи
- Ничего себе иконостас! – сказал я себе и крепко задумался.
Поломать голову было над чем. Даже по этому, далеко не полному списку участников исторической царской охоты и переговоров можно было судить, сколько всякого августейшего люду побывало в Беловежской пуще в те знаменательные дни! Куда ни плюнь – попадешь в генеральский мундир, куда ни глянь – высокочтимая дрянь. Хотя, вполне допускаю, что среди хозяев и приглашенных находились главным образом мужи достойные, деятели по-настоящему государственные, отечественного блага радетели. За исключением, конечно, всякого рода прихлебателей, карьеристов и штатных бездельников, в любые времена и эпохи слетавшихся, аки мухи на мед, на любое сборище с участием первых лиц государства. По-нашему, современному – тусовщики.
Кому из вышеперечисленных счастливчиков выпала впоследствии редкая удача стать обладателем именной статуэтки царского зубра, того самого, чей могучий монумент был установлен, казалось бы, на веки вечные посередине заповедного леса, в центре Европы - символом силы и мощи Государства Российского в западных его пределах?! Куда пропал чугунный оригинал? Какими путями-дорожками добралась уменьшенная скульптура до краеведческого музея Беловежской пущи и где путешествовала до этого? Кто ее автор и настоящий хозяин? Существуют ли уменьшенные копии еще и если «да», то, сколько их было выпущено гулять по свету, подобно незаконным сыновьям лейтенанта Шмидта?
Вопросы, вопросики, загадки… Нисколечки не помог ответить на них прочитанный мною список из «табеля о рангах», выбитый на постаменте. Ой, ли? Ведь, наверняка, если порыться в биографиях любого из упомянутых господ, то встретится где-нибудь в исторических анналах, жизнеописаниях, воспоминаниях, переписке – где угодно – упоминание об участии в царской охоте, всплывут подробности о скульптуре Беловежского зубра и его маленьких близнецах! Возможно, и местонахождение оных прояснится… А сколько для этого потребуется времени? Год? Два? Сколько нужно перелопатить исторического, архивного материала, чтобы отыскать искомые крупицы? Никакой человеческой жизни не хватит, чтобы докопаться до истоков…
Все. Приплыли. Будем считать архивный поиск зашедшим в тупик.
Предательская мыслишка о тщетности дальнейших исторических изысканий, посетившая меня у царственных копыт, так же быстро улетучилась, как и родилась. Конечно же - начатое необходимо заканчивать. Но как? Опять отпрашиваться в поездку? Куда? На сей раз – в Санк-Петербург, в тамошние архивы и музеи? А может быть, все же, уподобившись лирическому герою, плюнуть на все – и «в деревню, в глушь, в Саратов»?!
Думая, гадая, как поступить лучше, я пришел к неутешительному выводу, что «глушь с Саратовом» могут и подождать, а вот мое непосредственное начальство, начавшее выражать недвусмысленные намеки на разбросанность научных интересов молодого сотрудника, может истолковать мою поисковую прыть, к сожалению, однобоко. Современная «Табель о рангах», служебная иерархия высших и низших чинов научного воинства заповедника, судя по всему, вынудят в итоге привести к нормальному бою чрезмерно увлекшегося какой-то исторической ахинеей сотрудника в самое ближайшее время.
Тактический прогноз, не в пример синоптическому, оказался точным.
УШАТ ХОЛОДНОЙ ВОДЫ
С осенними дождями, с ветреными ненастьями, чередуемыми ясными погожими днями, мои предсказания начали сбываться. На ближайшем же общем собрании коллектива научного отдела я получил принародный «втык», как было сформулировано Потапычем, «за нерациональное использование некоторыми молодыми сотрудниками рабочего, служебного времени, выразившееся в чрезмерном увлечении необязательными исследованиями не по профилю».
Мой дружок Василий, ученый секретарь, и так и сяк пытался отмазать коллегу от начальствующего недовольства, однако тщетно. А тут еще вышел очередной номер московского журнала «Охота и охотничье хозяйство» с моей статьей о царском охотничьем замке в Беловеже, сыграв роль красной тряпки для ученых мужей заповедника. Или тех, кто таковыми себя считал. «Быки» отечественной природоведческой науки в лице директора парка, зама по науке Жудова, старейшего сотрудника отдела Николая Владимировича и некоторые другие почему-то усмотрели в этом факте угрозу личному служебному благополучию и самолюбию. Поэтому постарались «забодать» молодого да раннего, нестроевого и необученного. Лишь «могучая кучка» поддержала, и то – вполголоса, закулисно. Никто их молодежи не решился открыто лезть на рожон, умудренные собственным печальным опытом. Могучими мы оказались, пожалуй, лишь в своих глазах.
Только Наташа не скрывала эмоций, плевалась и чертыхалась в курилке в адрес «местных дуроломов», когда мы переживали события обсуждаловки.
- И ежу понятно, куда Потапыч и еже с ними клонят! – непроизвольно скаламбурила она. – Поставь ты подпись директора или зама под статьей – мил человеком считался бы, перспективным и подающим серьезные надежды молодым ученым…
- Щас! – пообещал я.
Правда, напрямую никто из руководства навязываться в соавторство не пытался. Намеками, экивоками давали понять, дескать, в такой-то теме молодой сотрудник, то бишь, ваша светлость, нуждается в кураторстве, в опеке старшего по должности и опыту товарища. И этот старший товарищ, если на то пойдет, готов пожертвовать личным временем во имя самых благородных, высших целей… И не только снизойдет просмотреть авторскую работу, прочитать, дать свои рекомендации, но и внести от своего имени необходимые поправки и добавления, без которых, естественно, данная работа будет не научный труд начинающего исследователя, а сущая белиберда.
Я отбивался от опекунства под любыми предлогами. Выслушивать советы рад – писать совместное исследование – нетушки. Молод еще, глуп, недостает научного материала, не готов...
От меня отстали. Дав понять, что, дескать, все еще впереди, набирайся ума-разума, накапливай наблюдения. А там посмотрим.
Жизнь между тем текла в заповеднике своим чередом. После того, как первые восторженные впечатления рассеялись вместе с туманом, окутывавшим в памятное для меня утро реку Рудавку (вольное стадо зубров!), наступили серые будни.
Совместная брошюра с поляками была благополучно издана, получила неплохие отзывы. Меня уже не доканывал тот абсурдный факт, что статья о царском охотничьем замке, размещенная в брошюре, считалась начальством вроде бы нормально выполненной обязаловкой, а вот в виде самостоятельной корреспонденции в столичном журнале – чуть ли не вольнодумством. Благословение на публикацию у непосредственного руководства не было испрошено – и это последних злило.
- Ну и дышло вам… в адрес! – втихую рассуждал по данному поводу, стараясь наверстать упущенное в плане зоологических исследований, заброшенных на некоторое время в связи с поездками.
В Пуще царил свой, особый птичий мир, всякое погружение в него удивляло незнакомой новизной. Как я убедился, беловежские дубравы и рощи, прореженные просеками и вырубками, подточенные короедом, подсушенные десятилетиями проводившейся бестолковой мелиорацией, смогли сохранить удивительное разнообразие пернатых обитателей, одно лишь перечисление которых займет десятки страниц. Описывать затейливое царство певчих – дело рисковое, ибо не хватит восклицательных знаков. А если и хватит, то обнаружится недостаток восторженных междометий. Ну, а ежели и со словарным запасом, синтаксисом и пунктуацией у вас окажется все в порядке, то вы просто обречены стать поэтом или художником, дабы воспринять, понять, полюбить, а главное - прочувствовать неброскую прелесть нашего белорусского птичьего многозвучия, презревшего все людские проблемы и беды. Впрочем, о чем я гутарю?! Не презревшего, а разделившего. И не белорусского, а всемирного. Как никак, Пуща признана ЮНЕСКО Всемирным наследием человечества (со временем - и Биосферным заповедником). Ну, а птицы… Для них, как известно, ни географических границ, ни языковых преград не существует. То-то люди их любят в клетках содержать. Себе, что ли, в назидание?
Мы с Василием, как обое рябое, в смысле – зоологи, даже игру такую придумали: создавать словесные портреты, изображать в лицах наиболее типичных представителей перелетных птиц, боровой дичи и прочего порхающего, летающего и бегающего крылатого поголовья Беловежья. Сравнивая для наглядности с нашим доморощенным человеческим «птичником», не исключая себя.
Удачнее всего у Василия получается копировать фазана – птицу красивую, пешеходную. Своей изумрудной павлиньей шеей торчком она – точь-в-точь долговязый, с виду медлительный и сухопарый мой коллега, когда его, случалось, окликнешь ненароком, бредущего по уши в мыслях. Застынет, встрепенется – и шмыг, и бежать, и уже не видать его за деревьями. «Фазаны, говоришь?!» - передразниваю я Василя, раздражаясь частым состоянием присущей ему выжидательной медлительности.
Красноармейца Сухова помните из «Белого солнца пустыни»? Славный боец РККА знаменитыми «павлинами» таможенника Верещагина доконал. Так и я Василий: на кодовое слово «фазан» он болезненно реагирует. Похож, как ни крути. И копирует птицу здорово: глаза зажмурит, шею вытянет, и прыг-скок, побежал…
Не в пример фазану – особи пришлой, можно сказать, чужеродной - самая крупная боровая птица глухарь внешне смахивает на пущанского аборигена- зама по науке Жудова. Такая же массивная, похожая на взъерошенного самца-индюка, а в момент токования – ничегошеньки не видящая и не слышащая что по сторонам происходит. Токует себе, войдя в раж, с закрытыми глазами, задрав кверху шею-трубу – и все посторонние с ихними замечаниями, желаниями, просьбами и присутствием ей нипочем. Пока не очнется.
Глухаря-Жудова мы передразниваем с особым удовольствием. Естественно, - в его отсутствие.
Кстати, как-то утром я, пролежав почти целую ночь в мерзком кочкарнике, где караулил в чахлом сосняке токующего глухаря, перемерз, передрог – и вдруг за спиной раздалось шлепанье по мокрому чьих-то шагов. Это приперлись, выплыли из весеннего тумана явившиеся на охоту залетные немцы в сопровождении зама директора. Только-только навострился фотографировать глухариный брачный танец, а тут они, охотнички, - с крашеными перышками на шляпах, с цейссовскими биноклями на шеях, с великолепными оптическими «зауэрами» в руках. Чуть было матом не покрыл незваных гостей, да вовремя спохватился. А потом еще и нахлобучку от руководства получил. Мол, сорвал валютную охоту иностранных гостей. Что с меня было взять? Молодой, не обученный… Выслушал жудовское токование – и забыл. Одно лишь помнил: боровой птицы в Пуще, считай, раз два и обчелся… Сам по пальцам выводки, гнездования пересчитывал. Глухарей, тетеревов почти напрочь извели сплошные вырубки, осушение болот. Их бы сохранять, но оставшихся красавцев по лицензиям и задарма все кому не лень безжалостно выбивают. Перышко бы им в…задумчивое место!
Правда, в следующий раз скосить под «шланга» не получилось. Ситуация гораздо серьезней сложилась. Застал я как-то в лесу группу людей за разделкой лосиной туши. Хотел было тревогу поднимать, на помощь людей звать, на поимку браконьеров… А среди гостей-охотников – знакомые лица начальников с Потапычем во главе. Директорский «форд»-вездеход в кустах. И вездесущий Жудов присутствует. Он будто легендарный Поскребышев при Сталине – мимо не пройдешь… Пришлось потихоньку ретироваться. А при встречах делать вид, что ничего не произошло. Оставлю сей эпизод про запас. Выскажу в лицо, коль прижмет. Только что это даст? Кто в Пуще хозяин? Ну, застал, ну, свидетель. А вдруг у них какая-то специальная лицензия на отстрел? Да и кому докажешь, если все кругом повязано.
Так о чем это я? О птицах. Крутим кино дальше.
Следующая знаковая птичка Пущи – горлица обыкновенная – Cuculius canorus Linnaeus, по- латыни. Её, как и кукушку, в лесу почти никогда не увидеть, зато радостно слышать. Подражать голосом труда не составляет. Я хотел было для примера сравнить и ту, и другую с симпатичной мне Наташей, однако не стану мою подружку некорректным сравнением смущать. Во-первых, кукушка заслужила нелестные отзывы по причине скверных материнских инстинктов, а тоскующее, завораживающее воркование горлицы издает вовсе не самка, а невзрачный самец. Равно как и традиционное соловьиное щебетанье ошибочно приписывается соловьям-самцам, в то время как они в весеннюю пору добросовестно высиживают яйца, а их подружки, избавившись от материнского бремени, распевают похабные песни, смущая чужих самцов и вводя в заблуждение лирически настроенных двуногих слушателей. Свидетельствую как специалист и… пострадавший в одном лице.
А Наташу я бы все-таки сравнил, ну, скажем, с серенькой уточкой кряквой: стойкая в выживании, находчивая в защите потомства, неприхотливая к условиям обитания, интересуется гаданием, хиромантией, экстрасенсорным лечением. И утраты горестно, безропотно переносит.
Подражать голосам перечисленных птичек – наука нехитрая. Каждый из нашей компании что-нибудь да по-птичьи изобразить умел. Специализация обязывала. А вот от нашего Потапыча я никак не ожидал проявления имитаторских способностей. Продемонстрировал как-то в случайной компании. Почти взаправдашней кукушкой собравшимся долгие годы жизни начислял, майским соловьем заливался, по-утиному крякал, совой пучеглазой ухал и прочие кренделя выделывал. Потешил. Удивил. Представляю, как он заезжих гостей по пьяной лавочке развлекает. Ко всем прочим своим командным достоинствам приобрел в узком кругу репутацию «А он к тому же еще и поет!». Петь, правда, директор не умел, разве что в переносном смысле, а вот свистеть и крякать – пожалуйста. Молоток, ничего не скажешь.
«Ему бы флаг в руки и бубен на шею», - за глаза злорадствовали мы, зная, какие оргии разворачиваются с участием директора в гостиничном комплексе во время приезда именитых гостей. Туда простым смертным путь, конечно, заказан, однако обслуга живописала события во всех красках.
Мне-то гораздо приятнее изучать, узнавать повадки птиц и зверей, обитавших в Пуще, нежели пересказывать сплетни о похождениях начальства и знатных приезжих. В лесу порою такие истории и трагедии случаются, что только диву даешься. Совсем как у людей между птицами происходит: и семейные ссоры, и каждодневные заботы о пропитании и потомстве, и любовные игры, и угнетение слабых, и вечная борьба за выживание, где главную опасность представляет, как ни крути, человек - с его машинами и бульдозерами, пилами и трелевочными тракторами, ружьями, плугами, мелиорацией, пожарами. Все гнездящееся, оседлое, перелетное и пролетное птичье население под хозяйственную деятельность людей в Пуще подстраиваться вынуждено, оставаясь, как правило, стороной ущербной, зависимой, обиженной.
Редеют леса, мелеют реки и ручьи, скудеют луга, высыхают болота. Будто шагреневая кожа сужается среда обитания и птицы, и зверя. При ближайшем знакомстве бледнеют и меркнут многие, казалось прежде, романтично окрашенные образы и ареалы.
Взять, к примеру, того же белого аиста, нашего заветного белорусского бусла – символ Республики Беларусь. Как с писаной торбой мы носимся с этим чудесным образом: дескать, земля под белыми крылами, на крышах деревенских аист неотлучно живет, над Полесьем вольно парит, над хлебным жнивьем… Красиво? Безусловно! А попробуйте прикинуть, сколько аистиных семей и особей в окрестностях осталось? Сколько настоящих, топких болот сохранилось, где лягушки водятся? Сказочная лягушка-квакушка хоть и за море с дикими гусями летала, да по-прежнему первейшим продуктом пропитания для буслов и цапель осталась. А мы, уподобившись детям наивным, в детские сказочки продолжаем верить: мол, вольготно и сытно птицам на осушенных торфяниках и наспех вырытых прудах, взамен уничтоженных водоемов, живется.
Наблюдал однажды такую картину. На скошенное ржаное поле в буферной зоне Пущи слетелись, как обычно, аисты. Ходят важно, добычу меж валками отыскивают – мышей-полевок, травяных лягушек и прочее. А тут, откуда ни возьмись, зайчонок выскочил. Аист тут же среагировал: косого моментом до смерти забил крепким длинным клювом. Он и зайчатиной, как пришлось убедиться, не брезгует, и ежа может, подкараулив, опрокинуть, перевернуть и раскромсать. Вот тебе и птица белая из песни - с черными крыльями… В безжалостного стервятника люди её превратили. А куда деться? Голод – не тетка. Иссохли, онемели поющие в прошлом болота, лягушачьего хора, как прежде, на них спозаранку и вечерами не услыхать.
Был однажды в местном рыбхозе: там за каждую пару лапок уничтоженной цапли доброхотам премии выдают. Лозунг более чем убедительный: боремся за сохранение рыбных запасов. Каков финт ушами?! Значит, цапель уничтожать – это благо? Для кого?! Их и так единицы остались – серых, белых: опускаются пролетом колониями на скудные луга и поля, исчезая из нашей жизни, подобно загадочным видениям.
Приехал на побывку к родственникам жены в Кобрин. Утром проснулся от пронзительных криков… чаек под окнами. Целая стая голодных птиц атаковала мусорный контейнер, стоявший во дворе многоэтажного дома. Куда там воронам, галкам да бродячим кошкам за агрессивными чайками угнаться!
А им бы по озерной ряби скользить, по тихим озерцам и заповедным речкам, по комариным болотцам в соседстве с буслами и цаплями… Печально, обидно. Стыдно…
Не скрою, есть еще девственные уголки в Беловежской пуще, где хоть и ступала нога человека, но урон принесла минимальный, восполнимый.
Разводья от камня, брошенного в лесное озерцо, ряска затягивает. Проплешину вырубки, кустарник, подрост заполняют. Пуща, подобно поруганной девице, платьем зеленым ситцевым людской грех прикрыть старается, напрягая все свои силы и токи, дабы отдать последнее, что за душой имеет - братьям нашим меньшим. О человеке – не тужит. Тот сам себе пользу и выгоду поимеет от щедрот природных, от великого пущанского естества, которое как ни грабили столетиями, как силком ни изымали, как ни транжирили направо и налево, а оно живет, хоть и стонет, возрождаясь из поругания и пепла. И своей красотой и величием угнетателям же престиж и славу множит и в глазах чужестранцев возносит.
А где темна еловая чаща, где струнка сосновая звонница, сочен луг и обильны травы, где колышется, не одинок, кленовый лист, изъясняясь приятельски с собратом дубовым и ясеневым, где болото не меряно камышом и осокою, а прибрежные плавни – кувшинками и лилиями, - в этом царстве подлунном раздолье залетной пернатой и водоплавающей особи, ибо всем им прокорма вдосталь, и схорон от недругов, и любовь с материнством здесь в обнимку прогуливаются, перешептываясь осторожными голосами… Удивляя и радуя щедрую на понимание сокровенного говора открытую душу.
В гуще дремучих елей, что стоят безмолвной стеной, среди печально свисающих лап мастерит гнездо ястреб-тетеревятник - птица хищная, одинокая, гордая. Она только с виду свирепая. Показная безжалостность к меньшим собратьям заботой о пропитании потомства продиктована. «Клик-клик!» – пугает издалека. Редкий вид, исчезающий.
Вековые сосны для обитания облюбовал представитель породы соколиных – чеглок, бесцеремонно заняв покинутое воронье гнездо. С виду медлителен, нелюдим. Всякая мелкая тварь подальше от сторожевой башни держится. Авось не заметит. А стервятник зрит бдительно, спуску никому не дает.
Тут же в хвойном просторе пестрые дятлы обитают. Грозный сосед им нипочем, они сами по себе шныряют, деловитые, мастеровые. «Та-та-та!» – озабоченным стуком время от времени о своем присутствии напоминают.
Дубрава с раннего утра до позднего вечера полнится птичьим гомоном, где наперегонки мухоловки, сойки, зяблики прыть свою норовят проявить, пока их не загонит в дупла и гнезда наступившая ночь, уступив главенство ночным птицам. А там и летучие мыши меж деревьев замельтешат. Белый лунь пролетом на болота неясной тенью промелькнет. И всех их провожают в темноте подслеповатые совиные глаза.
Болотные топи и пади полны куликовым разнообразием, а по численности дупель и бекас здесь преобладают. Они и по сухому приспособлены.
И самая редкая в этих местах птичка – вертлявая камышовка. Она разве что в болотистой части Пущи да в низменных лугах Полесья на сегодняшний день в Европе сохранилась, разделив славу исчезающей исключительности с бородатой неясытью и турухтаном.
Луга, поля, выгоны и пашни Беловежья живы и озвучены посвистом перепелов и серых куропаток. Жаворонок, как и сотни лет тому назад, в небе упорно звенит. «Каня»- чибис по-прежнему надрывно плачет. Как будто жалуется на горькую водицу в ручьях, на нефтяные узоры в росе, на скудные травы, на безжалостные плуги и бороны, кромсающие заливные в прошлом поймы бездарно осушенных полесских речушек и рек.
О своих детках малых чибис плачет, неутешный и неприкаянный…
Беру «на карандаш» каждую беспокойную семейку. Про себя отмечаю: редеют полки, выбиты командиры, пехота врассыпную залегла под вражеским огнем, не смея подняться в решительную атаку… По правилам военной стратегии, требуется перегруппировка сил, пополнение запасов. А откуда им взяться, если у начальства свое просвещенное мнение на проблему сохранения птиц Полесья. Мнение, надо заметить, стоеросовое: дескать, отечественных птиц и так хватает, а для разнообразия и перелетных достаточно. Как говаривала моя покойная бабушка, из каждой овцы вышли мудрецы, на каждой на дубине – ягода малина…
Однажды «главспец» по науке Жудов такой перл выдал на очередной заседаловке. Надо, говорит, к приезду столичного начальства организовать сбор перепелиных яиц в полях: вот явится с очередной проверкой товарищ из Минска или просто на отдых пожалует – а тут ему свежее перепелиное яичко, как пасхальное к Христову дню. Для повышения, так сказать, физического и морального тонуса…
- Так это ж сколько гнезд разорить придется? Да и перепела – не куры-несушки с птицефабрики, чтобы зимой и летом яйца откладывать! – последовали возражения.
- Тогда давайте перепелиную ферму организуем, на поток дело поставим!
- Уж лучше страусиную! КПД намного выше!
Представляете, какими глобальными проблемами чиновные умы заповедника озабочены? Заставь дурака Богу молиться, так он от усердия яйцо начальству снести горазд…
Нам, молодым ученым, не обремененным пока диссертациями и проблемами повышения по службе, подобные беседы и прожекты в основном – по барабану. Не заставляют страусов в Пуще выращивать – и ладно. Без того дел хватает. Меня, например, малый подорлик в последнее время буквально заморил. Я неделю гнездо высматривал, выискивал, пока не обнаружил на старой елке рядом с такой же ольхой, на самой верхотуре. Полез. Хотя, по правде, что там искать было под осень – ни кладки, ни потомства, которое, судя по всему, давно разлетелось. Однако заметил вверху шевеление – и давай карабкаться по стволу. По логике, там находились подросшие птенцы интересной разновидности – смесь малого подорлика с большим. Видел такие экземпляры в Зоологическом музее Московского университета на обменной студенческой практике. Они крупнее обычных. В гнездах до середины сентября задерживаются. Неужели и в Беловежской пуще малый подорлик в большого стал мутировать? Кажется, В.Дацкевич в своих очерках по орнитологии этот гибрид уже отмечал… На какие только ухищрения не идет птица, чтобы выжить в мелиорации, сохранить биотип…
… Добраться да цели мне суждено не было. Хрустнула еловая ветка в кулаке - а держался-то у самого ствола! – и я рухнул вниз. Кажется, падал долго…
От удара спиной и головой потерял сознание.
Так кто все-таки находился в гнезде? Эх, жаль, бинокль старенький, шестикратный… Вот у немцев-охотников – класс…
Такие меркантильные мысли успели посетить меня в свободном падении.
Потом наступила темнота.
САБАКА НЕ ЗЛАЯ, НО ЗАСОСЕТ ДО СМЕРТИ…
Очнулся я от шершавого прикосновения. Что-то слюнявое, теплое, щекотное облизывало мое лицо, близко дыша горячим дыханием и, казалось, хлюпая языком от усердия.
- Собака! – мелькнула догадка. – Откуда она здесь, вдалеке от поселений? А может, куница или другая лесная падальщица пристраивается?
Интуитивно отпихнулся, закрылся руками, попробовал перевернуться на живот, опираясь на чью-то руку, оказавшуюся почему-то рядом.
Получилось.
Нигде не болит, не жжет. Кажется, переломов нет.
Взгляд прояснился, и стала различимой склоненная надо мною человеческая физиономия. Губы издавали какие-то звуки. Смысл произнесенных слов дошел не сразу:
- Жывый, ныборака? Нащо на дэрво зализ? Парашутыст…
Это был мой незабвенный сосед Гришка, появившийся в глухом уголке пущи невесть откуда. Да еще с собакой – огромным лохматым псом породы кавказской овчарки.
- Штось болыть ? Не? – проворно ощупывал меня сосед, помогая приподняться. – Во, глытны кроплю… Брыдко? Мусыть, голову поврыдыв… Ныць-то, помогу…
От предложенной фляжки с самогоном меня замутило еще больше. По всем признакам - сотрясение мозга.
Овчарка – вероятно, именно она обнаружила тело лежащее под елью и облизывала мне лицо - не рычала, не гавкала, а только раскрывала большущую черную пасть с внушительными белыми клыками, пытаясь издать какие-то звуки. «Собака не злая, но засосет до смерти» - пришло на ум неожиданное сравнение, услышанное когда-то с эстрады. Так Владимир Винокур обычно шутит… Юморист хренов…
Вскоре выяснилось, что самостоятельно передвигаться мне не по силам, и Гришка отправился за лошадью с повозкой, по его словам, стоявшей неподалеку. Как по заказу.
С моей стороны глупо было отказываться от «рояля в кустах», тем более идти я не мог. Не было сил не только дышать, но и задавать необязательные вопросы. Например, почему егерь оказался поблизости, да еще с повозкой? Насколько я помнил, кормушки для подкормки парнокопытных, которые егерь обычно пополнял, находятся совсем в другой стороне, и посещать их с грузом нынче не сезон. Да и кавказскую овчарку я раньше в соседском дворе не встречал…
А, впрочем, какая разница? Не окажись Гришка под рукой, неизвестно еще, сколько мне бы лежать, оглушенному падением, в густом ельнике, вдалеке от проезжих дорог… И псина оказалась кстати, это она меня нашла… Человек мог и не заметить… Транспорт тоже весьма не помешал.
Предваряя возможные вопросы, егерь лаконично объяснил, что обнаружила меня лежащим под елкой действительно овчарка - наследство от умершего мужа Гришкиной сестры, проживавшей в деревне Пашутская Буда, что под Вискулями. Собака охотничья, промышляют с ней давно. А в тот день обходили звериные тропы.
- Что ж она не тявкает? Совсем, что ли, немая?– по наивности задал я егерю вопрос по прибытии во двор соседской хаты в Ланской, куда мы добрались, спустя пару часов. Хозяин упросил-таки зайти в гости.
Гришка неожиданно собачий секрет раскрыл. Чего я от него совсем не ожидал. Правда, поломался человек, повздыхал. Предварительно заручился обещанным молчанием и, естественно, - только после скрепления обоюдного договора о неразглашении происшествия и содержания беседы бутылкой самогона. Тут же распитой на скорую руку.
Я попытался за компанию выбить из ослабевшей, ставшей совершенно чужой головы «клин клином», а сосед, разомлев после традиционного «вчерашнего», по пьяному делу разоткровенничался.
Пришлось, несмотря на подступающую к горлу тошноту, его выслушать.
Как выяснилось, язык собаке, натасканной на крупного зверя, подрезали бритвой еще в щенячьем возрасте, чтобы не могла подавать голоса и не шумела, идя по следу.
- Так уж козу, оленя или подсвинка может самостоятельно завалить? – выразил я сомнение по поводу собачьих способностей. Овчарка, правда, была с теленка ростом.
- А гэто во для чого? – показал хозяин странное оружие, принесенное из сеней. Его-то и прятал в повозке под мешковиной.
Такого «ружья» я еще не встречал – настоящий арбалет с изогнутой дугой тугого лука, тетивой, прикладом и направляющим желобом, выдолбленным из ясеневого бруска. Хищно блестел острыми наконечниками пучок стрел, приготовленных про запас. Такая стрела не только трехдюймовую доску способна пробить, но годовалого олененка запросто пронзит или тяжело ранит.
Арбалет, судя по всему, самодельный, не раз бывавший в деле. Теперь стало понятным, для чего нужна безголосая собака. Отыщет в лесу браконьерского подранка, без лишнего шума придушит – и шито-крыто.
«Бедный Гришка! - подумалось мне. – Это ж надо, на такие охотничьи подвиги сподобился! Современные браконьеры даже глушителями в Пуще не пользуются – палят из винчестеров, когда им заблагорассудится. С высочайшего, разумеется, соизволения… А здесь – средневековая кустарщина.
Ладно, уж, сохраню в тайне до поры до времени. Как- никак – спаситель… Коллега…»
Чувствуя себя с минуты на минуту все хуже, я побрел домой.
Уже плохо понимал, как укладывала жена в постель, как опять побежала на работу в магазин и, тут же вернувшись, не отходила уже постоянно. С трудом объяснил ей про подорлика на дереве, про Гришку и большую собаку-спасительницу. Забинтованными руками – ободрал о ствол во время падения – тер вспотевший мокрый лоб, пытаясь уловить ускользающие мысли. Судя по признакам, сотрясение мозга получил приличное.
Навязчивый образ безголосой Гришкиной псины и всплывшая в связи с ней прибаутка про овчарку, которая не злая, но засосать может до смерти, не давали успокоиться.
К чему они? Зачем?
Ничего путного не вспомнив, забылся беспокойным сном.
БЕЛОВЕЖСКАЯ ОХОТА, БЕЛОВЕЖСКИЕ ПИРЫ
Человеческое подсознание способно такие фортеля выкидывать, что только диву даешься: с тобою все представшее в мозгу происходило либо отголоски когда-то увиденного, прочитанного и услышанного наваристым белорусским борщом в чугунке перемешались, взопрели, разогретые воображением, - и парят, пахнут, манят обещанным насыщением…
Наконец-то после стольких месяцев нескончаемой гонки я получил возможность нахлебаться досыта мною же заваренным блюдом - в неспешном созерцании стен и потолка деревенской хаты, каждодневном присутствии под боком любимой супруги и ощущения законного ничегонеделания, официально разрешенного начальством.
Вообще-то начальство само приперлось ко мне в Ланскую в образе председателя месткома Николая Владимировича. Председателем он был не освобожденным, но профсоюзную лямку, наряду с научной, тянул безропотно и долго, являясь непременным участником всех конфликтов руководства заповедника с научным коллективом. Трудовые споры, насколько я знал, притихли буквально перед моим поступлением на работу и закончились полным фиаско для коллектива: старый директор ушел еще раньше, «ушли», его место занял Потапыч. Уволились многие из ученых. Готовый к работе Институт охраны леса – закрыли, ограничившись немногочисленным отделом научных сотрудников при администрации заповедника. «Надо заниматься делом, а не писаниной!» - была поставлена генеральная задача. Делом – это древесиной, приносящей ощутимые дивиденды.
Передряги при всем при том, по рассказам моих друзей, были серьезные. Затрудняюсь только определить, в какой ипостаси почтенный биолог-лесовод, а по совместительству профсоюзный лидер Николай Владимирович «засветился» тогда заметнее – в дипломатической или профессиональной?
Первым делом Талейран-Тимирязев подсунул мне на подпись – что вы думаете? – бланк-справку инструктажа по технике безопасности.
- Так я уже подписывал больше года назад! – удивился я.
- На всякий случай черкани еще раз… Сам понимаешь, проверки, травматизм…
- У меня ж никаких претензий, жалоб - сам полез, сорвался…
- Подписывай, не дури. Кому прикажешь за тебя нагоняй получать? В случае чего…
- В чем проблема?! Запросто…
Кому что, а курице – просо. Мне бы поскорее в свои мысли и мечтания погрузиться, заветную тему обмусолить: памятник зубру, царскую охоту. Другой возможности может не скоро оказаться: без спешки в бумагах и книгах порыться, журнальные и газетные вырезки прошерстить – вон их сколько накопилось. Не зря ведь отправлял запросы в музеи и архивы, друзей и знакомых при удобном случае напрягал.
А тут – болей себе на здоровье, бумаги и мысли в порядок приводи. Чем не повод к историко-логическим изыскам?
Итак, вернемся к нашим баранам - извините, статуэтке зубра в музее заповедника. Берем наугад первую подходящую по «цвету» фамилию в «табели о рангах». Кто это? Ага: товарищ министра Государственных Имуществ генерал-майор Зеленой.
Оказывается, термин «товарищ» существовал в историческом обиходе гораздо раньше, чем появился в революционной терминологии. Точнее будет сказать, в данном случае – «заместитель». По логике вещей, именно первому помощнику министра Государственных Имуществ и Уделов, к коим относилась на тот исторический период Беловежская пуща, и было поручено организовать знатную охоту, дабы пустить пыль в глаза именитым гостям - участникам переговоров между Россией, Австрией и Пруссией.
И как же Александр Алексеевич Зеленой, не оплошал? Никак нет, вашбродь! Выпускник Морского кадетского корпуса, участник кругосветного плавания, герой обороны Севастополя в 1854-55 годах, затем - генерал от инфантерии, командир Тобольского полка, возглавивший после отставки с военной службы Межевую канцелярию в Москве, он, судя по всему, разбился в лепешку, дабы организовать охоту Государя Императора Александра II в Беловежской пуще по высшему разряду. Безусловно, имея при этом и шкурный интерес, – занять пост своего начальника Киселева. И преуспел: к 1862-му году Александр Зеленой – уже генерал-адъютант, глава Министерства Государственных Имуществ. Заметьте – через два года после описываемых событий.
Помогали ему в многотрудном деле подготовки важного сборища, как явствует из найденных мною документов и что подтверждается наличием соответствующих фамилий на пьедестале, чиновники Министерства Государственных Имуществ: егермейстер Царской Охоты граф Фензель, флигель-адьютанты полковники Голынский и Эссен, ротмистр Рейтерн и капитан Рылеев. А основная нагрузка легла, как и водилось во все века, на непосредственных исполнителей – местного управляющего департаментом имуществ Кожевникова, главного лесничего полковника Данилова, офицеров корпуса лесничих капитана Эйхвальда, штабс-капитана Нольде, заведующего охотой поручика Штальборга, подпоручика Рейнгарда... и кого там еще? С колокольни сегодняшнего дня трудно разглядеть и понять служебную иерархию и распределение обязанностей между должностными лицами царского приближения того времени. В любом случае чиновничье-государственное колесо было раскручено на все обороты. Как я полагаю. У вас есть другие версии? Нет? Шелестим бумагами и мыслями дальше.
Если верить различным источникам, добытым мною в неустанных трудах, то события царской охоты 1860 года, кстати, первой и, считай, единственной в Беловежской пуще с присутствием Александра II, развивались следующим образом.
Чтобы Августейшим особам было удобно добираться к месту предстоящих, назовем их, мероприятий, от Гайновки до Беловежи была проложена железнодорожная ветка, а возле платформы вырос изящный Императорский павильон. Вдоль дороги, чтобы придать ей обжитой, ухоженный вид, высадили несколько сотен «взрослых» лип, вырытых загодя в окрестных рощах. Деревья периодически поливали. Иллюзию свежести и бодрости саженцы должны были сохранить по крайней мере несколько дней, на время пребывания гостей.
Как тут не вспомнить про крашеную траву и подсадных уток в виде благодарного населения, восторженно встречающего выходы в народ вождей сегодняшних! Помимо воли, получишь ответ на извечный вопрос, откуда мы все вышли? Думаете, из народа? Фигушки! – Из «потемкинских» деревень! Правда, великий Гоголь пытался вразумить россиян, будто они поголовно вылупились из суконной «шинели»… Как знать. В принципе, одно и то же – рабы…
Как явствует далее из найденных мною документов, вся дорога через вековой лес освещалась по обе стороны кострами и смоляными бочками (моя версия - из-за дефицита сигнального пороха), а возле дома, предназначенного для царя, сверкала иллюминация. Толпа крестьян приветствовала самодержца криками «ура!». Особо усердствовали отставные солдаты и матросы. Причем, последним, следуя логике событий, доступ к месту торжества был предпочтительней. Скорее всего, порадел за своих экс-моряк Зеленой…
Государь подходил к отставникам, милостливо беседовал, спрашивал, в каком полку служил, затем говорил: «Выдать по рублю, а Георгиевским кавалерам – по три».
Представляю, с какой радостью пропили эти деньги рядовые верноподданные! И не какой-нибудь вонючей самогонкой, наподобие Гришкиной, душу тешили! Радостное событие встречи с царем-батюшкой народ отмечал, как и полагается, хорошей водочкой, монополькой…
Однако главное, по-моему, было в другом. Так уж сложилось, что Беловежская пуща вошла в состав Российской Империи в период царствования Екатерины II, в 1794-м году - после исторического раздела Польши, второго по счету. А до того находилась в собственности Польской Короны, служила любимым местом отдохновения и охоты Королей Польских, которые особыми указами даровали Пуще права и преимущества с целью сохранения в ней леса, зубров и другой дичи. Смена государственной принадлежности реликтового леса, по мнению дальновидных российских политиков, не должна была бросить тень сомнения на правильность исторического выбора. Иными словами, все в Пуще должно было выглядеть «чики-пики» – и лесоустройство, и наличие диких зверей. И, что особенно важно, - пышность и великолепие охоты, предложенной устроителями иноземным гостям, должны были ослепить своим размахом. По этой очевидной причине подчиненные старались не за страх, а за совесть.
Весьма некстати накануне перед русским царем, говоря современным языком, удачно «прогнулся» граф Тышкевич, пригласивший Александра II на охоту под Вильно, в древнее Литовское княжество. Поднятую хитрым графом высокую планку нельзя было ронять ни в коем случае. Министерство Государственных Имуществ лезло из кожи вон, чтобы угодить царю, пустить пыль в глаза всем участникам. Тем паче, что среди гостей присутствовали и такие, которые хорошо помнили помпезную охоту в Беловежской пуще в 1752-м году, устроенную польским королем Августом II Саксонским, расцениваемую в дипломатических кругах образцом великосветской охоты.
Как я полагаю, довольно щекотливое положение занимал на званом мероприятии приглашенный также князь Радзивилл (его фамилия значилась на постаменте зубра в первом ряду). С одной стороны - генерал-адъютант царского двора, командор Мальтийского ордена (членам которого считался чуть ли ни весь высший свет тогдашней России); с другой – поляк, выходец из Речи Посполитой. С какими чувствами заносчивый шляхтич вынужден был общаться с россиянами, немцами и австрийцами, участвовавшими в переговорах (и в разделе Польши), в преддверии очередной перекройки европейских границ, где его родной стране была уготована не лучшая участь?!
Таким, по моему мнению, выглядел на тот час высший «политес».
О большинстве лиц, участников охоты, фамилии которых значились на пьедестале, судить мне было, честно говоря, довольно трудно. Вопрос «кто есть кто» оставался чаще всего без ответа. К большому сожалению, мастер, выбивавший надписи на пьедестале зубра, совершенно не позаботился об инициалах. Их попросту забыли проставить. Неудивительно поэтому, что, например, фамилия «Рылеев» ассоциировалась у меня с поэтом и декабристом Рылеевым, хотя, наверное, это были совершенно разные люди… Генерал-адъютант Огарев вызывал воспоминания о Герцене, разбуженном декабристами для издания вместе с Огаревым знаменитого «Колокола»… Князь Долгоруков напрашивался в родственники известного из истории устроителя древней Москвы под такой же фамилией. А то, что статуя большого зубра была изготовлена, как я узнал раньше, в Санкт-Петербурге на заводе Огарева, вносило еще большую сумятицу в мои дилетантские рассуждения, местами далекие, к сожалению, от исторической правды. Немецкие и французские имена вообще ни о чем ни говорили. Но лишний раз подтверждали символичность услышанного когда-то крылатого изречения: «Много разных людишек у нашего царя!»…
Оставалось сделать скидку на пробелы школьного и вузовского образования по части истории, а также на собственную инертность, не позволившую как следует изучить затронутый мною период отечественного прошлого. А еще - на сотрясение моих мозгов, как выяснилось, не обремененных излишней тяжестью полезных знаний…
Однако, несмотря ни на что, попробую смоделировать дальнейшие события.
Что до самой организации охоты, то здесь также, по-моему, был взят на вооружение принцип «потемкинской деревни». Захотелось Августейшим особам пострелять диких зверей – будьте любезны! За несколько дней до прибытия высоких гостей в Беловежу команды егерей, загонщиков из числа местных жителей, лесной охраны и ветеранов сгоняли зверье со всей Пущи в специально построенные загоны, так называемый зверинец. В ограниченном пространстве леса накопились сотни оленей, лосей, косуль, диких кабанов, зубров. Серыми привидениями шныряли между деревьями напуганные лисицы и волки. Плотный забор из жердей, красные флажки, засеки и номера не давали несчастным высунуться наружу. Путь из загонов был один: по общей команде - на предусмотрительно сооруженные и замаскированные огневые точки-галереи, под выстрелы великосветских ружей… Одна из галерей предназначалась российскому императору, пять – австро-германским принцам, остальные – свите.
Сценарий спектакля охоты не ограничивался устройством загонов и штреков, откуда можно было бы удачно поражать живые мишени. Особое внимание было уделено разработке подробной программы предстоящей светской кутерьмы. Кто из приглашенных лиц присутствует и где обязан находиться, схема передвижения людей, экипажей, время и места завтраков, стоянки экипажей – все было расписано в программе, которую получал каждый участник.
Как происходил отстрел животных в тот день, подробностей сохранилось немного. Из тех материалов, что лежали передо мной, явствовало, что массовая пальба продолжалась с 6 по 7 сентября 1860 года с перерывами на трапезы и отдых. Количество убитых зверей в различных источниках указывалось разное. Неизменной остается только цифра добытых трофеев лично Императором Александром II. На постаменте эта цифра значится в торце.
Я далек от мысли, что кто-либо из подчиненных осмелился бы дописать в царский снайперский актив лишнюю звериную голову… Так же как и что-то из трофеев не учесть…
О самих переговорах, состоявшихся, что называется, на закуску, между представителями ведущих европейских держав, документов я почти не нашел. Суть их, как уже предполагал, заключалась в определении международной политики и государственных границ того времени. Об этом при желании можно было бы узнать более обстоятельно и подробно, порывшись в учебниках по истории. У меня лично для этого не хватило ни времени, ни сил, ни возможности…
Зато описанию финальной части охоты некоторые авторы, попавшие в мое поле зрения, уделили должное внимание. А что с трудом читалось между строк, можно легко представить и додумать.
Цитирую:
«Охота завершилась большим торжеством. Весь добытый зверь свозился к павильону перед парадным входом. Трофеи укладывались в определенном порядке. В первом ряду клали по видам дичь, составляющую результат охоты Государя Императора. Затем - прочих участников охоты. Мелких животных подвешивали на специальных перекладинах. Уложенные на площадке туши украшались гирляндами из дубовых ветвей. К этому времени составлялись списки добытой дичи, всех крупных экземпляров. Ведомости составлялись по числу участников охоты. За тушами зверей выстраивалась вся команда Пущи – по краям работники в красных рубашках с факелами в руках. Под звуки фанфар заведующий охотой передавал Государю ведомость о результатах охоты. Первыми чествовали гимном самых крупных из добытых зверей – зубров. Для каждого зверя предусматривалась своя мелодия. Музыкальное сопровождение торжества обеспечивал духовой оркестр Великолуцкого пехотного полка. Звучали гимны-здравицы в честь Августейших особ, принявших участие в охоте… А потом был устроен обед, где за расстеленным ковром рассаживались все участники – от Его Императорского Высочества до последнего егеря и возчика, вложившего свой труд в общее дело. Любой мог подойти к царю с положенной на лоб челобитной. Ее обязательно рассматривали».
События, развертывавшиеся после, каждый может представить в меру своего воображения… Да и что, собственно говоря, должно было происходить? Государь с особо приближенными лицами, уединившись с иностранными гостями, по всей вероятности, обсуждали проблемы высокой политики. Не участвующие в переговорах отдыхали и веселились. Каждый получал то, к чему стремился и чего был удостоен: Богу - богово, а кесарю – кесарево. Праздной публике, а также народу – хлеба и зрелищ. Этикет, насколько возможно, был соблюден. Приглашенные – сыты и пьяны. Стратегические цели охоты и всего пышного торжества – достигнуты. Чего еще желать?!
Существует еще одна сторона светского раута под наименованием царская охота, о которой не прочесть ни в каких официальных отчетах, ни в чьих казенных воспоминаниях. Название этой стороны – колорит эпохи. Ушедшей в небытие.
Простор фантазии здесь самый широкий.
Представьте себе, как одним прекрасным днем начала сентября года 1860-го - таким же солнечным и теплым, что и тот, когда я предаюсь своим фантазиям, возникшим в нездоровой от падения голове - вековые дубравы и рощи заповедного леса наполнились голосами людей и ржаньем лошадей, звуками оркестра и лаем комнатных болонок, блеском эполетов, лампасов и орденов, шелестом дамских одежд и томными взглядами из-под вуалей, как оживились сдержанные краски хвойной чащи от вензелей на экипажах, ярких бантов, модных шляпок, сверкающих киверов; как зазвучала французская, немецкая, русская, польская речь; как задвигалось, закружилось, завертелось, набрало обороты и не могло еще долго остановиться многоликое коловращение или то, что принято называть великосветским двором, выехавшим на лоно природы… Наверняка великодушным и благосклонным к присутствующим выглядел Государь Император … Конечно же, учтиво к послам, друг к дружке и к дамам держались сановные генералы, кавалергарды и гвардейские офицеры… Естественно, что дамы вовсю стреляли – нет, пока еще не из ружей – озорными глазками, заводя новые и продолжая старые любовные интрижки… Безусловно, самоотверженно суетилась челядь, подсобники и непосредственные организаторы охоты… Скорее всего, местные мужики воротили носы от густого запаха господского парфума, кухарки и нанятые прачки восторженно обсуждали наряды приезжих красавиц, а местные дворняги и волкодавы чихали от обилия запахов сапожного хрома и ароматов незнакомого курительного табака…
Представьте, как неотразимы и мужественны были кавалеры, милы и очаровательны их спутницы. Как уверенно и вольготно чувствовали себя иноземные принцы, в который раз искренне удивляясь тому, сколько эти непредсказуемые славяне могут за один присест выпить и съесть! А задушевные вечера, упоительнее которых, чем в России и в заповедной Пуще, нигде не сыскать?! А вкус французской булки?! А любовь, закаты и неспешные прогулки в лесной тиши?! А вальсы Шуберта под комариный звон под звездным небом?!
Не вернуть ушедшее время, не воспроизвести…
Конечно же, не обошлось без подозрительных взглядов и далеко идущих задумок приближенных и отторгнутых царских фаворитов, дальновидных стратегов, коварных искусителей, тайных вольтерьянцев и штатных лизоблюдов…
И, наконец, кульминация события, квинтэссенция интриги – царская охота. Не впервой и не в диковинку случилось держать огнестрельные ружья и ловить на мушки силуэты целей испытанным воинам многочисленных ратных кампаний, отчаянным дуэлянтам и опытным охотникам, коими являлись, не исключая Императора, генералы и офицеры, вставшие по жребию на огневые галереи. Не дрожала рука у прославленных, еще моложавых героев Аустерлица и Бородино, Лейпцига, Ватерлоо и Парижа, Персии, Кавказа и Крыма. Своевременны и смертельны оказывались их прицельные выстрелы. Привыкшие глядеть опасности в глаза – будь то неприятельский воин, будь то дикий зверь - вершили стрелки свое убойное дело – весело, азартно, удачно.
Как подкошенные, падали оземь могучие зубры, благородные олени, свирепые кабаны, отчаянные волки, полосатые барсуки, шалые лисы, гонимые под пули услужливой подневольной ордой…
Бились в предсмертных судорогах, роя землю копытам и рогами, изрыгая блевотину и кровь прекрасные звериные головы и тела… Чтобы через некоторое время распластаться, успокоенными и умиротворенными, украшенными гирляндами и дубовыми листьями, с немым отчаянием в остекленелых глазах у ног нарядных победителей…
А вот уже кипят котлы, поворачиваются на огне вертела, стекает животный жир на холеные пальцы участников трапезы – каплет на лайковые перчатки кокетливых дам, на гладко выскобленные европейские подбородки, на старорежимные русские бороды, на мундиры, камзолы и сюртуки. Льется шампанское и бургундское в хрустальные походные бокалы… С новой силой разгораются за столами рассказы взахлеб героев дня, стремящихся еще и еще раз пережить волнующие моменты неповторимых единоборств…
Беловежская охота. Беловежские пиры.
В память о знаменательном событии, примерно в течение последующего года а то и двух, в Санкт-Петербурге был изготовлен и установлен возле зверинца в Беловеже монумент чугунного зубра. Автором эскиза, по всей вероятности, явился придворный художник Михаил Зичи, фамилия которого выбита на постаменте среди других. В различных найденных мною источниках эти факты подтверждаются с минимальной «разбежкой».
Значит, все-таки Зичи…
К личности художника, памятного по старинной книге о царской охоте, впервые увиденной в московском букинистическом магазинчике на Арбате, я буду возвращаться в мыслях еще не раз. С ним было все ясно. Талантливый баловень судьбы. Один из тысяч иностранцев, устремившихся на ловлю счастья и чинов на службу русским царям. Наверное, именно близость к императорским особам и позволила многим из них стать известными, проявить себя в искусстве, ратном деле, в государственной деятельности и прочих областях. Михаил Зичи – один из самых удачливых. Кстати, его имя и работы можно найти во многих источниках – в монографиях о великих художниках, книгах, посвященным царскому периоду русской истории и царской охоты, и даже в собраниях Эрмитажа. Великолепный анималист, мастер художественной акварели, книжный иллюстратор. Жаль только, что мне не удалось отыскать прямого подтверждения его авторства в создании эскиза статуи Беловежского царского зубра. Однако кроме Зичи, непременного участника увеселительных охотничьих забав русских царей, сделать эскиз было некому. Слишком много исторических совпадений, косвенно подтверждающих этот факт.
Подробности отливки статуи, если верить скупым упоминаниям в литературе – на заводе Огарева в Санкт-Петербурге - уточнить мне, несмотря на старания, не удалось. Так же, как и узнать настоящую фамилию скульптора. Предположительно – Соколов.
И самое, пожалуй, главное умозаключение, к которому я пришел, периодически возвращаясь во время своей вынужденной хвори к обдумыванию темы царской охоты и Беловежского зубра: статуя животного – это не просто дань охотничьим заслугам самодержца Александра II и состоявшейся царской охоты 1860 года. Это, безусловно, символ.
На краю реликтового леса, коим являлась и является по сей день Беловежская пуща, на западных рубежах Российской Империи, приросшей за счет присоединения новых земель вкупе с Пущей, гордо встал на мраморный постамент древний, могучий зверь, олицетворивший силу и мощь великой державы. Нацелившись мощным чугунным телом, острыми рогами на Запад, он застыл в оборонительной позе, в любой момент готовый к отражению нападения недругов. «Не замай! Мы – Россия!» – как бы предупреждает зубр.
И поставлен он был, в том числе, в пику охотничьему столпу польского короля Августа II, на тот момент уже водруженному в Беловеже.
ДИСПУТЫ С ВОЛЬНЫМ ТОЛКОВАТЕЛЕМ ИСТОРИИ ВАСИЛИЕМ
- А поворотись-ка, сынку! – приветствовал меня гоголевской строкой из «Тараса Бульбы» друг Василий, навестивший больного в Ланской.- Жив, курилка? В отделе судачат, будто ты вообще себе шею свернул. Как здоровье, успехи?
Василий привез гостинцы, а, главное, стопочку брошюр, положив книжки на стол аккуратно, с многозначительным, обещающим видом. Коллега был в курсе всех моих исторических поисков, а поэтому не пропускал ничего, заслуживающего внимания. Видать, что-то нарыл. Но для пущей важности, по своему обыкновению темнил:
- Тебя наверняка ждет участь царского геодезиста, помнишь, который застрелился из-за того, что просеки не сошлись? Возможно, погибнешь по причине исчезновения в Пуще какого-нибудь турухтана… Или в силки, подобно иной редкой птичке, попадешь… А скорее всего … умрешь от укуса клеща. Как известный натуралист такой-то….
Действительно, в истории Беловежской пущи данный факт зафиксирован: такой-то заразился от укуса энцефалитного клеща, продолжая свои исследования уже безнадежно больным.
Мрачный юмор Василию откровенно не шел. Однако сведения, которые ему удалось разыскать в библиотеке заповедника, проливали свет на некоторые неясные стороны исторического прошлого касательно малых статуэток зубра. В одной из публикаций, не попадавшихся ранее на глаза, перечислялись фамилии знатных особ, ставших обладателями памятной статуэтки. А нашла запись в небольшой брошюрке о Пуще, кажется, под редакцией Долматова - что и не удивительно, - Наташа.
Дай Бог тебе, Наталка, хорошего мужа! Спасибо, верный друг Василий!
В тексте упоминались уже встречавшиеся фамилии участников исторической охоты – австро-германских принцев, а также Александра Зеленого и графа Ферзена, получивших от императора в память о царской охоте уменьшенные позолоченные копии чугунного зубра. Всего их было изготовлено семь штук. Как минимум.
- И все? – последовал лаконично-выразительный вопрос ланского страдальца, обращенный к посетителю. На что тот пожал плечами.
Я уже и сам давно догадался, кому в первую очередь должны были предназначаться царские сувениры. Иностранным гостям – кому, как не им? Хотя, Зеленой и Ферзен… С таким бы успехом Александр II мог бы выделить из своей свиты любого, не менее достойного вельможу. Но цесарю – цесарево, и ничего здесь не попишешь. Гораздо важнее было узнать, куда эти статуэтки со временем разбрелись… Одна – в музее Пущи. Другую, кажется, встречал в перечне экспонатов Дарвиновского музея в Москве. Остальные, скорее всего, - за границей. И путь их, что называется, во мраке…
- Давай лучше покумекаем, куда мог исчезнуть большой зубр, - поддержал беседу и мое поникшее настроение Василий. – Москва Москвой, а не логичнее было бы предположить Санкт-Петербург как конечную станцию пути? Там отливали, туда и вернули. Поближе ко двору, к министерству Государственных Имуществ, в столицу…
Рациональное зерно в рассуждениях коллеги, конечно же, имелось. К тому же я уже где-то читал, что, якобы, статуя Беловежского зубра после революции некоторое время стояла в Летнем саду или вроде бы ее туда хотели поставить. Тот ли это был зубр?
На всякий случай мы тут же отправили запрос в Государственный Исторический Архив Санкт-Петербурга. Я, кроме этого, черканул пару строк своему университетскому другу, с которым изредка переписывался. Туда же, в Питер. Пусть поспрашивает у знающих людей.
Надежды найти концы у нас были призрачные. Да и где искать? Сколько различных памятников царской эпохи после революции разрушили, разгромили, отправили на переплавку?! А потом войны одна за другой. Наверное, только Владимир Ильич и Феликс Эдмундович, отлитые в бронзе, живее всех живых остались… А здесь какое-то лесное животное… Это же, в конце концов, не лошадь Великого Петра! Мой питерский дружок сообщал: Петрову бронзовому коню, который стоит на площади Декабристов, каждый год выпускники Санкт-Петербурского Военно-Морского инженерного института до зеркального блеска, извините, лошадиные гениталии начищают. Устоявшаяся, говорят, традиция. У Валентина Пикуля также можно об этом курьезном обычае прочесть. А наш зубр пропал бесследно… Никто статую не холит. Если сохранилась она до сих пор вообще.
Так, слово за слово, мы с Василием умничали и развлекались, со скидкой на мое состояние. Кстати, улучшавшееся со дня на день. Назад на службу, честно говоря, не очень хотелось. Но и халявить, прикидываясь больным и разбитым, можно было в меру.
По рассказам коллеги, работа в отделе протекала по-прежнему ни шатко, ни валко. Сотрудники подводили итоги летнего полевого сезона, копались в бумагах. Лесозавод тарахтел с удвоенной энергией – ожидался приезд начальства из Минска. Следовательно, подтягивали производственные показатели по древесине. На территории заповедника наводился генеральный шмон.
А в конце наших задушевных бесед с Василькой (продолжавшихся с перерывами на сон и прогулки по двору и деревне аж целых два, выторгованных им у начальства, дня) мой коллега, что называется, утешил. Сделает, говорит, фотографию статуи зубра, - знаете, которая установлена на границе Минской и Брестской областей - и подарит мне с автографом на память. В качестве утешения. В случае, если мой царский зубр не отыщется. Всем отделом подпишутся… В знак соболезнования и скорби…
Я, конечно, ебуками Василю обложил за столь черный юмор. То железное чудище весом в семьдесят с лишним тонн, сваренное из стальных листов, водрузили возле деревни Петковичи на шоссе Минск-Брест, как бы в издёвку над здравым смыслом и эстетическими чувствами белорусов и гостей нашей страны. Конструкцию высотой 20 метров, состоящую из одиннадцати частей, «ваяли» специалисты Пинского судостроительного завода. Это ж надо было додуматься до такого уродства, до варварского уничижения прекрасного образа Беловежского зубра!
Ай да Василь! Вот фазан общипанный! Успокоил, называется, друга!
БЕДА НЕ ХОДИТ ОДНА
Говорят, беда не ходит одна. Лишнее подтверждение диалектической закономерности о парности несчастных случаев в природе и в быту.
После отъезда Василия, среди ночи, я проснулся от царапанья во входную дверь. Сенная осталась нараспашку, и неурочный посетитель ломился напрямую.
- Пойди, глянь, кто там, - подала голос жена.
Прислушался. Ни шагов, ни голосов. Сердце екнуло от предчувствия недоброго.
Волнуясь, приоткрыл дверь – и на меня тотчас навалилось что-то огромное, лохматое, и, почти сбив с ног, принялось горячо облизывать руки, лицо. Как тогда, в лесу…
Сон мигом пропал, а сердце чуть бы не разорвалось от неожиданности.
Это была Гришкина овчарка: она, перестав лизать, схватила меня за голую лодыжку и попыталась стащить с порога. Собака не рычала, не скулила, как я уже знал почему, но всем своим видом приглашала следовать за ней. Не трудно было догадаться, что с хозяином, моим соседом через забор, нелады.
Испуг быстро прошел, и я, как был в трусах и на босу ногу, устремился за песиком вслед. Честно говоря, меня чуть было «кондрашка» не хватила от такой побудки и подъема по тревоге.
В соседской хате, несмотря на позднюю ночь, ярко горел свет в комнате, превращенной Гришкиными стараниями не то в кухню, не то в закусочную, не то в ночлежку. А сам хозяин лежал полуодетым на полу и хрипел.
Я осторожно растормошил его и по землистому цвету лица, по синюшным губам понял: дело швах.
- Нычого мни,- выговорил он. - Дохтора поклыч…
- Сердце прихватило?
- Воно, зараза… Хутчий, хлопэць…
Бедолага Гришка, по всем признакам, накануне знатно покуролесил. Воспользовался отсутствием жены, уехавшей на недельку в город погостить у взрослой дочери. Само собой разумеется, что внезапно захолостяковавший егерь уничтожил на радостях имевшиеся в подполье самогонные запасы, наотдалживался на вино у соседей и в магазине, а на данной стадии вольной волюшки, по всем медицинским законам, ловил «отходняк» с плавным переходом в прединфарктное состояние. Бардак и батарея порожней посуды в комнате иного не предполагали. Вызывать «скорую помощь» следовало незамедлительно. Благо, хоть овчара отреагировала на беду. Просто спящего пьяным сном хозяина она, как правило, лишь оберегала от посторонних. На помощь не звала. Значит, делишки действительно плохи…
До районной больницы в Каменец мы дозванивались по очереди с женой с нашего телефона. Довольно скоро на другом конце провода ответили, что выезжают, расспросив предварительно адрес и маршрут. Получалось километров двадцать, если добираться по шоссе до Ланской.
- Выдержишь, пока приедут врачи? – на всякий случай поинтересовался у соседа, притихшего и застывшего на кровати, куда мы вдвоем его переложили.
- Добрэ, добрэ, выдыржу. Хай ёго лихо возьмэ…
Какая и кого должна взять «лихоманка» я не стал уточнять, взбодрившись внешним видом больного. Кажется, приступ стал отпускать.
В напряженном ожидании прошло полчаса, час, а карета скорой помощи все не появлялась. Свет от фонаря возле магазина неплохо освещал Гришкин двор, так что промахнуться врачи не должны были. Я уже на дорогу, ведущую в Каменюки, раз за разом выходил фары высматривать, в больницу несколько раз звонил. А машины все не было видно. «Выехали. Ждите» – отвечали нам.
Наконец, позвонили: «скорая» на проходной заповедника, где больной?
- Как на проходной?! – закричал я в трубку. – Мы же из Ланской звоним! Это еще восемь километров!
- Приказ директора – никаких машин на территорию заповедника без его ведома не пропускать… Добирайтесь своим ходом…
- Тут человек умирает! Наш сотрудник, егерь… Куда же мы с ним в три часа ночи?
- Ничего не знаю. Приказано никому ворота не открывать, кроме своего транспорта, - ответил дежуривший на проходной привратник и положил трубку. Поднимать среди ночи директора он явно не отваживался.
Приплыли. Мысли кончились и слова пропали. Что предпринять? Хорошо хоть медсестра, застрявшая с бригадой на проходной, успела передать на словах элементарные рекомендации: дать больному валидол, валерьянку, что найдется под рукой…
Лошадь с телегой? Гришкина служебная кобыла паслась подле двора, пофыркивая в ночи. Запрячь ее труда бы мне не составило. Но время… Выдержит ли неблизкую дорогу лошадиным шагом страдающее от боли, кричащее о помощи человеческое сердце?
Решение пришло неожиданное и единственно правильное в сложившейся, можно сказать, безвыходной ситуации. Надо звонить на заставу, пограничникам, благо, номер телефона записан. У них «тревожный» транспорт всегда наготове, на ходу.
Так оно, к счастью, и оказалось. Ответивший на звонок дневальный передал трубку дежурному офицеру, оказавшемуся, к моей радости, уже знакомым мне капитаном, начальником погранзаставы. Выслушав просьбу-сообщение, он коротко отдал необходимые распоряжения. А вскоре уже сам подъехал на пограничном УАЗе к Гришкиному дому, где мы с нетерпением ожидали. Не лишним оказался и сержант-фельдшер с сумкой медикаментов и шприцами.
Оказав больному неотложную помощь, прибывшие пограничники осторожно перенесли егеря в армейскую машину. Все происходило быстро и четко, как, наверное, и должно было происходить у военных в непредвиденных, или, как принято называть, нештатных ситуациях.
Прошло еще некоторое время, и мы передали вконец обессилевшего Гришку районным медикам из неотложки, пытавшимся все это время убедить несговорчивого привратника пропустить их за проходную заповедника. Без толку.
«Ну, зараза, держись!» - в сердцах пообещал я в темноту, после того как габаритные огни кареты «скорой помощи» с Гришкой на «борту» исчезли за поворотом шоссе. Я имел в виду совсем не подкараулившую моего незадачливого соседа болезнь, к сожалению, закономерную, а одного, ставшего ненавистным мне с этой минуты человека.
Ему-то и решил нанести пораньше визит вежливости, оставшись коротать до утра на проходной.
Сторож в лицо мне старался не смотреть, глаза прятал. Подневольный человек, что тут поделаешь. Служба.
В ПРОДОЛЖЕНИЕ ТЕЗИСА О ПЕРМАНЕТНОСТИ НЕСЧАСТИЙ
Если бы я мог знать о событиях, произошедших в мое отсутствие, и как раз в районе административного здания заповедника, куда поутру направлял свои стопы на свиданку с директором, то, безусловно, хорошо бы вначале подумал и наверняка отложил бы как минимум на день стихийно запланированную «разборку» с Потапычем, отдавшим нелепый приказ. А то и на несколько. Иначе не случилось бы то, что вскоре случилось. Однако перед глазами продолжало маячить несчастное Гришкино лицо, вспоминались растерянные медики ночной «скорой», а мысль о том, что человек оказался на грани жизни и смерти по чьей-то злой воле, по ведомственному головотяпству, по преступному равнодушию, наплевательскому отношению к людям и еще, черт знает, почему, - не давала покоя.
Между тем жизнь продолжалась. Оказывается, накануне в Пущу наведывалась комиссия из Минска, из Управления делами Президента во главе с новой управляющей ведомства Вероникой Боровковой. Новая метла начинала мести по-новому, а посему все наши начальники были буквально поставлены «на уши». И не только начальники. Атмосфера нервозности и ожидания чего-то неизбежно плохого передавалась по цепочке, как заразная болезнь. Заповедная обслуга вовсю мела дорожки и красила бордюры. На лесозаводе в авральном порядке заканчивали монтаж завезенного раньше немецкого лесопильного оборудования. Сотрудники ходили с хмурыми лицами в ожидании штатных перестановок и нововведений.
А донельзя накалила обстановку неуклюжая сцена встречи высокой гостьи, приехавшей в роскошной иномарке в сопровождении свиты.
Как только черная, сверкающая обшивкой машина со столичными номерами остановилась на площадке, примыкавшей к административному корпусу, тучная женщина с властным лицом – Боровкова, выйдя из авто, начала облегченно распрямлять затекшие от сидения члены и близоруко оглядываться по сторонам в поисках встречающих, бегущих тем временем навстречу. Делегацию возглавлял Потапыч и первые замы с букетами полевых цветов в руках.
Как раз в этот момент с вековой сосны порывом ветра сорвало полусухую толстую ветвь, и коряга с треском свалилась на крышу иномарки. Знак?!
Минская гостья от неожиданного стука за спиной испуганно обернулась. Она некрасиво дернулась всем телом, жалко улыбнулась, однако вскоре взяла себя в руки, поправила рукой прическу и в полной тишине направилась к парадному входу. Букет полевых цветов, который всучил ей директор, начальница нервно швырнула в мусорную урну при входе и скрылась за дверьми. Свита потянулась за ней.
Повисла напряженная тишина. Сконфуженная публика из числа сотрудников заповедника молча разошлась по своим местам…
Напряжение держалось до тех пор, пока гости не уехали, пробыв в Национальном парке пару дней. Не знаю уж, чем ублажали их в гостинице…
Все эти подробности рассказала мне позже Наташа, не скрывая при этом мнения, что, дескать, от подобного сюрприза любой на месте высокой чиновницы, да и каждый нормальный человек почувствовал бы себя неловко, хотя вообще-то ничего страшного не произошло и никто не пострадал. Даже не несчастный случай произошел, а так себе, непредвиденная мимолетная неловкость. Не больше того. Дереву ведь не прикажешь, когда ронять ветви и шишки. Словом, пустяки, и не следует делать из мухи слона.
Не думаю, чтобы Боровкова всерьез восприняла так называемый инцидент. Не стала бы солидная, властная руководительница с большими полномочиями и властью унижать себя какими-то недостойными своего ранга распоряжениями в отношении злополучной сосны. Хотя все может быть… А действительно серьезное и существенное планировалось, как мы все догадывались, вне зависимости от руководства заповедника, и началось значительно раньше, а сейчас только продолжилось.
Но вот местное начальство рассудило, кажется, иначе. Хотя оно тоже просто ускорило осуществление начатой прежде производственной задачи узковедомственного значения – расширение автостоянки возле своей конторы. Как раз на том участке, где росла вековая сосна и чья оброненная ветка, считай, смазала всю торжественную часть важной встречи, послужив своеобразным сигналом.
Мое появление возле административного здания совпало по времени с тем периодом, когда десятки высоченных сосен, в том числе красавица-старожилка, павшая под бензопилами первой, уже валялись, разделанными, на земле, а на месте будущей расширенной автостоянки торчали уродливые пни. Деревья вымахали по небо, в несколько обхватов, так что спилить их без достаточных усилий не удалось. Пришлось вальщикам изрядно попотеть.
А ведь мы же, сотрудники-экологи, прослышав про намерения руководства, почти хором уговаривали администрацию не трогать заповедный уголок, дарующий стол, кров и дом десяткам зверюшек и птиц. Старовозрастные звонкие сосны, простоявшие на земле по сотне-полтораста лет, служили прибежищем не только разнообразной пущанской живности, но и плодоносили здоровыми, уникальными шишками. Да я бы каждую шишечку от вековой сосны-матери бережно собирал, каждый росток хранительницы хвойного рода лелеял… Оглянитесь вокруг: как вам нравятся сосновые леса вдоль дорог? Невзрачное, хилое, выродившееся убожество, никогда не репродуцирующее настоящее элитное потомство…
Набрав возмущения целую голову, прихватив для наглядности сосновую коряжку с крупными шишками, я ринулся вверх по лестнице в директорский кабинет. Сотрудники в коридоре шарахались от меня в недоумении. О Гришке в тот момент я не думал вообще.
Что произошло затем у Потапыча, вспоминать и горько, и стыдно. За нас обоих.
Директор, приняв во внимание доклад о ночном происшествии с сердечным приступом егеря, оказавшегося фактически по вине руководства без экстренной медицинской помощи в самый критический момент, воспринял появление в своем кабинете народного мстителя с дубиной посягательством на свою персону и перетрухнул не на шутку. Он тотчас принялся звонить в милицию, а вызванные на подмогу директорский водитель и заместитель попытались меня скрутить.
Я, размахивая сосновым сучком, никого к себе не подпускал и крыл начальника гневными обвинениями, не стесняясь в выражениях.
В конечном итоге «партизана» вытолкнули в коридор, велев вернуться на следующий день с заявлением «по собственному желанию».
Разгромить с ходу «вражеский гарнизон» мне не удалось. Пришлось ретироваться в Ланскую на велосипеде, взятом в займы у коллег, - на место постоянно-временной дислокации, под бок жены. Дабы в сельской тиши понять, что же со мной произошло.
Таким образом, наломал я дров порядочно. Видать, падения с деревьев бесследно не проходят.
- Ты что, рехнулся, Аника-воин? – доставал по телефону Василий.- Тут такое про тебя рассказывают! Знать, темечко серьезно зашиб… Да не директору, знаю! А не мешало бы…
- Василька, как поступить? Подскажи!
- Дуй в лес, занимайся своими делами, по плану. На глаза начальству не показывайся. Нет человека – не проблем. А мы что-нибудь придумаем…
Ничего не оставалось, как последовать умному совету.
ХОД КОНЕМ
Как предсказывал мой дружок и как втайне надеялся я, происшествие вскоре забылось, затерлось. Мало того, спустя несколько месяцев после «визита вежливости» мне было передано через завхоза директорское распоряжение переселяться на новую квартиру в поселок Каменюки. Чего не ожидал, то свершилось!
Новое жилье по существу оказалось старым – в смысле раньше в нем жили поселковые служащие. Восьмиквартирное двухэтажное здание из серии сельского строительного зодчества 60-х годов внезапно перешло под юрисдикцию Национального парка, иначе говоря, было приватизировано заповедником. Внешне дом представлял «хрущевку» на сельский лад – силикатный кирпич, давно уже посеревший до черноты, и такая же шиферная крыша, узкие лестничные марши, тесные комнаты с убогой кухней, окна-бойницы, дрянная сантехника и тесные сарайчики в ряд во дворе. Зато на работу рядом. Стараюсь бывать в служебном кабинете (читай – на заводе) как можно реже.
В нашем узком кругу вошла в моду песенка Высоцкого, напеваемая без повода, но с подтекстом и почти пророческими словами: «Он с врагами водку пьет, потом секреты продает родного лесопильного завода». Сказка – ложь, да в ней намек…
Завод – перевыполняет план. В местной прессе вовсю декларируется тезис – лесозавод Пущи работает исключительно на отходах древесины. Знаем мы эти отходы…
Мне не до шуток. С окончанием летнего полевого накопилось масса бумажных дел: отчеты, справки, рефераты. Заняться любимым зубром совершенно нет времени. Нет худа без добра: наконец-то начальство приобрело для отдела простенький компьютер, хотя и без модема. Примерно такой же установил дома, потратив на дорогостоящее приобретение аж… О ценах промолчим. Зато с появлением возможности входить в Интернет жить стало гораздо легче и интересней. Уж в каких только дебрях «всемирной паутины» я не плутал, в какие только сокровенные уголки человеческих знаний не заглядывал! Не выходя из собственной квартиры. Кстати, быстро обжитой. Любимое местечко в «паутине» – сайты Всемирного Общества охраны дикой природы, «Пуща без границ», Международного движения «зеленых». Оказалось, близки мне по духу, образу мыслей и действий эти отчаянные ребята, понятны их тревоги.
А с Василием мы как-то отдалились. Не то чтобы поссорились, просто перестали понимать друг друга в некоторых принципиальных, как я считаю, вещах. В последнее время он занялся выполнением грандиозного, по собственной задумке и мнению дирекции, свершения – организации в Беловежской пуще Резиденции Деда Мороза. Василь – художник от Бога, не отнять, разработает идею с выдумкой, с фантазией, на совесть.
У меня, напротив, возражения по существу.
- Чем привлекательна Пуща для людей? – задаю коллеге сакраментальный вопрос и сам же отвечаю. – Дикой природой. Зубрами. Зверьем. Вольной волюшкой для всего здесь сущего. Причем тут Дедушка Мороз, борода из ваты? Туристов завлекать? Так не за этим из-за границ, из-за кордонов иностранцы сюда приезжают! У них и дома Санта-Клаусы табунами ходят, на каждом углу и на каждой трубе!
- Ну, как же? Ведь – сказка. Для детишек, для веселья…
- Раз в зимние каникулы? Кто сюда в обычные дни школьников потащит, за тыщу верст киселя хлебать? Почти семьдесят километров до областного центра. А традиции, фольклор, наконец, беловежские истоки?! С таким же успехом можно праздники Нептуна – царя морского на полесских реках и озерах проводить, а в старожитных белорусских местечках – бразильские карнавалы. Весело закрутить, красочно. На чужом пиру веселье…
На том и расходимся, каждый при своем мнении.
Наверно, в отместку или просто позлить, Василий раскрыл мне причину моего неожиданного новоселья и спущенной на «тормозах» выходки в директорском кабинете. Как ученый секретарь Василий стал вхож в кабинеты начальства и, как я полагаю, обласкан особым доверием.
Во-первых, увольнять меня руководству не с руки, ибо не закончился обязательный срок моей послеуниверситетской отработки. Во-вторых, и так «упираться» некому: многие ученые из Парка сами разбежались, а с паршивой овцы хоть шерсти клок. Квартиру же мне дали в поселке отнюдь не потому, что я такой хороший и незаменимый, а для «отмазки». Кого? Потапыча. Он под дудку заботы о сотрудниках заодно с некоторыми казенными зданиями «прихватизировал» себе лично особняк на краю Каменюк, построенный при нем. И все – за государственный счет. Потапыч ни рубля не вложил, но хоромы что снаружи, что внутри сделал неслабые. Получается: и овцы целы, и волки сыты.
- А тебя, браце, все худшее ожидает впереди, - резюмировал Василий. – Долго ты в заповеднике, судя по настроению начальства, не удержишься. Слишком шустрый…
Удар под дых, полученный из уст моего дружка, я перенес с виду стойко. Правда, отдал в мыслях должное своему начальству, сделавшему оригинальный ход конем, а также Василию, с трудом скрывавшему злорадство. Видать, он затаил обиду за неприятие идеи с Дедом Морозом. Не вышло из меня, как он рассчитывал, благодарного слушателя и почитателя. А может быть, я слишком категоричен к чужим проектам? Наверное, все-таки есть в дедморозовской резиденции рациональное зерно... Например, построить ее на окраине, при въезде в Беловежскую пущу, чтобы автобусы не гонять в центр леса и не загрязнять его. И с моим зубром дружок столько времени носился, не тяготясь сомнениями… Нехорошо получилось. Не по-товарищески. (Глупый, я совсем выпустил из виду, что революционная терминология, как и царская, давно уже вышли из моды!)
Все-таки Василий сделал еще одну попытку сближения. Точнее будет сказать, - приобщения коллеги к администрации, вхождения в круг особо приближенных и, следовательно, посвященных, разделяющих генеральные идеи руководства заповедника и его поддерживающих. По крайней мере, так мой дружок сие деяние расценивал.
По его рекомендации меня взяли на званую охоту. Зимнюю. Нет, не унизительным шестым, загонным номером и не в присутствии первых лиц государства – куда там простым смертным! Приехали некие клерки из республиканского ведомства, близкого к Управлению делами Президента, и потребовался помощник-консультант по боровой дичи, то бишь, ваш покорный слуга, зубровед-орнитолог. Кроме меня, как оказалось, под рукой никого подходящего не нашлось. (Представляю, как тщательно обговаривалось это рискованное решение руководством!)
Началась «показуха» с традиционной в таких случаях стрельбы по кабанам, оленям и козам, загоняемым к специальным вышкам в районе Вискулей. Организаторы мероприятия решили, демонстрируя гостям товар лицом, пойти от простого к сложному. Одно дело палить с вышки по крупным животным, аки безобидным коровам, другое – отыскивать в чащобах и на заснеженных лесных прогалинах тетеревов с глухарями. Есть вероятность вообще птичек не подстрелить.
Назвался груздем - полезай в кузов. Я обязан был присутствовать на всех стадиях охоты…
Если быть до конца откровенным, то в периодически проводимых отстрелах парнокопытных в Беловежской пуще, по моему убеждению, в принципе вреда не больше, чем пользы. Благородных оленей, коз, диких кабанов развелось сверх всякой нормы. Переизбыток отдельных видов – прямая угроза заповедному лесу и главному национальному достоянию Пущи - зубрам. Названные жвачные животные выжирают подрост, уничтожают широколиственные деревья – зубрам за ними не угнаться. Если отстреливать грамотно, в меру, с валютной выручкой, с пользой для дела, то почему бы и нет?! А, например, к дикому свинству - кабанам я имел личную, если можно так выразиться, неприязнь: нет от них спасу глухариным выводкам. Вопрос «кто кого» в Пуще, как Биосферном заповеднике и Национальном парке, обязана регулировать сама дикая природа. Например, с помощью волка. Но пока с этим проблемы, так как слишком много хозяйственной деятельности и людей. Значит, пока регулятором остается человек. Против данной истины не попрешь.
Так это или иначе, но охота состоялась, и я занимал отведенное мне место… у костра. Сам напросился. Возбужденные азартной кутерьмой минские начальники, среди которых были вполне нормальные, порядочные люди – задерганные городской жизнью и служебной «напругой» почтенные отцы семейств – радовались, как дети, каждому удачному выстрелу, каждому выскочившему из чащи дикому зверю. Охотниками они оказались никудышными, однако недостаток меткости и сноровки восполнили егеря, завалившие пару оленей и с десяток кабанов. Лучшие туши тут же разделали, вырезку запекли на костре на вертелах. Остальное отправили по назначению: головы с рогами – на чучела, мясо – в гостиничный ресторан. С учетом увозимых «презентов».
Под водочку, под разговоры вечер прошел замечательно. За костром я понял, откуда «товарищи» - поставщики деревообрабатывающего оборудования. Честно говоря, мне симпатичными показались эти незакидонистые инженеры и техники в сравнении с откровенно меркантильными пущанскими чиновниками, у которых одно на уме и в словах присутствовало: как бы получить искомое на халяву, в обход, с личной выгодой. Ковром расстилали перед гостями пущанское достояние – кому леса, кому зверя, кому бесплатный отдых…
Я не стал оставаться у костра до конца - до объятий, до «песняка». Ушел.
Охота на тетеревов на следующий день не получилась. Набродились по заснеженному лесу, с лыжами натаскались – безрезультатно. Уже почти нет в Пуще тетерева. Которого выстреляли, которого мелиорацией вывели. Быстро свернулись и уехали ни с чем.
Даже не мог себе представить, что неудача будет расценена моими непосредственными начальниками как тихий саботаж подчиненного… Видать, бывший дружок науськал, оправдываясь за свою опрометчивую рекомендацию.
Зимние месяцы тянулись без особых эксцессов и казались под стать погоде и настроению: сыро, серо, неуютно. Редкие погожие дни на короткое время вызывали ощущение вернувшегося праздника, - то напоминая бесшабашность летней вседозволенности, то - уставшее осеннее многоцветие, улетучиваясь из памяти неохотно, стремясь остаться в приметах подольше. Но здоровое, морозное неизбежно смазывалось затяжными туманными оттепелями и ветреной стылостью, навевающими безразличие. Казалось, будто сжимается невидимая пружина, прессуется виток за витком – и тесно в Пуще всем: деревьям, животным, птицам, людям. Оживить красками окружающую обыденность пытается хвойное большинство, безмолвие которого только сгущает ощущение безысходности.
Хуже нет ненастоящей зимы в заповедном лесу, когда не осень, не зима, а так себе – непостоянство и сущая бестолковщина.
Разве только лесозаводские рамы, воодушевленные избыточным вниманием к своим персонам, пережевывают стволы без устали, торопясь насытиться безнаказанностью, наполняя окрестности монотонным гулом.
Завод второпях заглатывает спиленные ели и сосны, удовлетворяясь податливостью сухой и иногда сырой древесины, особо не церемонясь с телами могучих дубов, ясеней и кленов, отданных на заклание. Как тут не вспомнить ненасытную собаку, которая засосет все живое, не раздумывая!
Один за другим уезжают груженные брусом и досками лесовозы.
Предчувствия сотрудников научного отдела заповедника начинают сбываться: вырубка зрелого леса в заповедных местах идет сплошняком, присутствие елового короеда всего лишь повод. Не зря приезжала большая начальница Боровкова, совсем не оправдывая свое говорящее имя. «Бор», «боровик», «барвинок» - эти производящие слова как-то не клеятся к звучной фамилии чиновницы, во всяком случае, ей они не к лицу… А за начальницей – силы еще покруче, еще неприступней… Ведь Национальный парк попал в долговую яму после покупки у немецкого бизнесмена бэушной лесопилки почти за 2 миллиона долларов (!), взятых в кредит у государства. А расплачиваться нечем. Потому, поговаривают, и прошлого директора, бывшего председателя колхоза Потапа Анатольевича сняли вместе с Иваном Тетковым, бывшим Управляющим делами Президента. Говорят, свои 10% в карман положили за авантюрную сделку… Правда, вместо него прислали лесопромышленника.
Прошедшую охоту с вышек, где я присутствовал, вспоминать не хочется. С таким же успехом проводятся в Пуще ночные «сафари» с фарами на зайцев и кабанов, «лицензионные» отстрелы благородных оленей, лосей и состарившихся зубров. Понимаю, что неизбежно, понимаю, что ничего поделать нельзя. Дирекция заповедника, у которой, как у всевышнего, пути неисповедимы, наверное, имеет во всем этом свой резон и свои неоспоримые доводы, а у меня к таким мероприятиям душа не лежит. Чувствую – плохо, не всегда законно, не по-хозяйски, против правил охраны природы, может быть, преступно, но ничего нельзя с этим поделать. Да и не приглашают меня больше на подобные охоты, становлюсь невольным свидетелем творимых в Пуще безобразий случайно, невзначай. С некоторых пор, оправляясь в лес, обязательно беру с собой фотоаппарат, свою надежную «мыльницу», всякий раз навлекая на себя лишние подозрения и вызывая кривотолки лесных служащих. Наверняка - докладывают по инстанции. Народа в пуще продажного много. Семь бед - один ответ. Когда-нибудь мои фотообвинения пригодятся.
А когда уж совсем невмоготу от предчувствия злых перемен и сгустившихся над головою туч, когда не ладится занудная отчетность, и не с кем посоветоваться, когда не удается пооткровенничать с Наташей или с уехавшей в гости женой - тогда отвожу душу в неспешном изучении накопленных статей про царскую охоту, чугунного зубра и его позолоченных собратьев, отдыхаю, перебирая присланные из музеев и скачанные из Интернета картинки на эти же темы. Погружаюсь в мир забытой истории…
Еще завел дневник. Это не тот дневник наблюдений и выполнения запланированных пунктов работы зоолога. Это дневник размышлений, который, однажды начав, надеюсь все-таки регулярно продолжать и когда-нибудь закончить. Если получится.
СТРОКИ ИЗ ДНЕВНИКА
«Скачал из Интернета и распечатал поэму Николая Гусовского «Песнь о зубре». Правда, имя переводчика текста не нашел. Почти пятьсот лет, как была написана поэма на латыни, а образ зубра ничуть не померк. Что написано пером… Непонятно: почему у Гусовского зубр такой яростный и кровожадный?
Для памяти выписал:
«Вот он каков, поглядите на эту картину!
Длинный язык из ощеренной пасти свисает,
Хвост, словно плетка свистящая в воздухе пляшет,
А из ноздрей извергается облако пара.
Мощного зверя взрастили леса и морозы!
Пенистый пот на плечах и на брюхе клубится…
Вдруг, потревожен движением собственной брони,
Шерсть вырывает свою и ногами, взбешенный,
Черное брюхо свое то и дело колотит.
Ветер вздохнул – шевельнулись засохшие листья –
Ринулся зубр и пытается листья ударить.
Тень на песке от летящей вороны мелькнула –
Топчет песок и несется в погоню за тенью».
Ну, просто монстр какой-то! Я хоть не зоолог, не ахти какой знаток, но знаю: зубр другой – он грозный, но не агрессивный, могучий – но не безрассудный. Встретишь зверя случайно в лесу – он голову на бок наклонит, глаза свои большущие, коровьи, близоруко прищурит, фыркнет не то удивленно, не то раздраженно – и уходит. Никогда не нападает. А описывал Гусовский, скорее всего, древнего тура. Тот черный, злой, по литературе знаю… Не может наш Беловежский зубр быть свирепым! Он - Бе-ло-веж-ский! Белой Вежи душевный приятель…»
«Интересную статейку прочитал в газете «Вечерний Минск» - оставил кто-то из экскурсантов. Оказывается, минский скульптор Сергей Бондаренко замыслил и сделал эскиз трехметровой бронзовой скульптуры под названием «Лесная легенда». За основу образа взял народное сказание о девочке, приручившей зубра и повесившей на него колокольчик. Скульптура выполнена в виде этой девочки, сидящей верхом на зубре с колокольчиком в руках. Красиво, не правда ли?! Где же ее установят? Неплохо бы – у нас в Национальном парке… Композиция чем-то напоминает мифологическое «Похищение Европы», но все равно здорово! Хотел бы я знать, встречал ли скульптор Бондаренко того уродливого монстра из стальных листов, что стоит возле Петковичей?!»
«Мне опять попалось на глаза название польского местечка Спала – это под Варшавой. Одна из охотничьих резиденций русских царей, как и Беловежа.
Порылся в книгах и обнаружил редкие факты, кажется, в воспоминаниях Анны Вырубовой, фрейлины императрицы Александры. Со Спалой много связано в истории последней царской семьи. Отсюда заядлый охотник Николай II, будучи еще неженатым, писал письма своей возлюбленной Аликс Гессенской - будущей императрице Александре Федоровне. Здесь случился очередной сильный приступ страшной болезни цесаревича Алексея: в самый отчаянный, трагический момент обострения недуга пришла, как все посчитали, спасительная телеграмма от сибирского старца Распутина, после которой безнадежно больной цесаревич пошел на поправку…
Не была ли связана болезнь царского наследника – гемофилия - с близкородственными браками между монархами? Неплохо бы полюбопытствовать у медиков…
А Беловежские зубры?! Ведь давно уже доказано, что они вырождаются, в том числе, по причине близкородственных скрещиваний! Монархи болели из-за инцеста, вызванного вынужденными политическими браками между близкими родственниками царских кровей, зубры - от скученности и ограниченности жизненного пространства. И то, и другое – плохо.
Спала, Спала… Не дает мне покоя это название…»
«Сегодня встретил соседа по Ланской - Гришку. Обрадовались встрече оба. Продолжает считать меня своим спасителем. А я его - своим. Уже выписали из областной больницы. Все-таки – обширный инфаркт… Допился, бедолага. А выглядит неплохо. Мне кажется, даже немного поправился.
- Как насчет охоты? – спросил его с намеком.
- Не, ныма сылы…
- А это дело? – я выразительно щелкнул себя по кадыку.
Гришка глубокомысленно промолчал. А в глазах – бес затаился. И он еще думает, сомневается, пить или не пить?! Вот уж действительно: собственные ошибки ничему не учат!»
«Наше пущанское лакейство борзеет день ото дня. Столкнулся нос в нос со сторожем на проходной. Тем самым, что Гришкину скорую задержал. Хоть бы капелька смущения! Из глаз долой – из сердца вон. Говорят, вот также этот же привратник машину председателя Брестского облисполкома за ворота не пропустил… Во дают! Директор заповедника – князь удельный: что хочу, то и ворочу. Не случайно столько народа поувольнялось… Взамен набрали послушных и бессловесных опричников. Этим Пущу, зверей не жалко – круши, вырастет! Главное, что деньги платят. За что местные прозвали их "талибами"».
«Со скульптурами зубров какое-то странное наваждение происходит: то их устанавливают, то рушат, то увозят без следов! Каменецкие аборигены рассказали: по случаю юбилея города Каменца тогдашний директор Беловежской пущи (поминать его фамилию всуе не стану) по пьянке подарил городу две скульптуры зубров, похожие на тех, что нынче украшают въезд в правительственную резиденцию «Вискули». Они там раньше стояли. Приезжают очередные именитые гости – а зубров-то и нет! Скандал. Оплошавший директор выкрутился из щекотливой ситуации элегантно: чтобы не забирать подарки, приказал перевезти такие же скульптуры из Пружанского района, сняли с другого въезда в заповедник. Теперь вот красуются. Хочешь облобызаться – к вашим услугам! Сколько таких уродцев наплодили, никто наверняка не знает.
А где же все-таки мой, царский зубр прозябает? До Москвы доехал, это точно. А дальше?»
«Копнул историю Беловежской пущи, зубра. Найдется ли в обозримом будущем достойный историк, писатель, способный свести воедино эту величественную и трагическую эпопею!
Пометил для себя основные вехи. Начал записи с XIV века, потому что разыскать и перелопатить старинные летописи с более ранним упоминанием дикого быка – то ли зубра, то ли тура – дело неподъемное. Первое письменное упоминание о зубре можно найти в источниках XII века – в рассказах об охотах в Галицкой земле. Довольно много сведений в летописях XIII века о распространении дикого быка в украинской лесостепи, Прибалтике. А охотились на зубров в Беловежской пуще еще во времена князя Владимира Мономаха и, наверняка, много-много раньше…
По свидетельствам неизвестного летописца, например, для участников съезда князей в 1430 г., который состоялся в Луцке, каждую неделю на пиры, продолжавшиеся семь недель, доставляли 100 жареных зубров: «По пятисот яловиц, по пятисот баранов, по пятисот вепров, по сту зубров, по сту лосей, а инших речей личбы нет».
В конце XIV века литовский князь Ягайло сделал Пущу заповедной, оставив право охоты только за собой и братом Витольдом. Но еще раньше «в сильный голод 1279 года ятвягские послы просили у Руси помощи и обменивали у Владимира Волынского жито на воск, бобров, белок, черных куниц и зубров».
Осенью 1409 года перед Грюнвальдской битвой с тевтонскими рыцарями Ягайло со своим охотничьим отрядом заготовил в пуще мясо диких зверей для своей стотысячной армии. Копченое и соленое мясо сплавляли в бочках по Нареву, Западному Бугу и Висле в специальные склады, построенные для снабжения воинов в предстоящем походе.
Потомки Ягайло – польские короли – постепенно превратили Беловежскую пущу в место роскошных охот и придворных развлечений. Сигизмунд I на берегу Наревки построил охотничий домик с флигелем, украшенный белыми башнями (вежами), который стали называть Старый Беловеж. Для охраны зверей и леса в пуще поселили 277 семей стрелков. В 1538 году Сигизмунд обнародовал первый закон об охране лесов и охоте; была учреждена комиссия для разбора прав пользования лесом и сенокосами. Этот закон учреждал должность лесничих, разрешительный билет на рубку леса, определял взыскания за устройство искусственных дупел для пчел, ограничивал рыбную ловлю, содержание собак. Убийство зубра или оленя каралось смертью…
В 1558 году лесничий Григорий Волович дал первое обстоятельное описание лесов и охот Беловежской пущи под названием «Реестр описания и выведения пущ и переходов звериных у панства его королевской милости Великом княжестве Литовском».
Король Стефан Баторий возродил охоты в Беловежской пуще, в том числе и на птицу.
В 70-х годах XVI века был построен первый зверинец «Вилка Клетна» возле истоков реки Елянки, недалеко от Беловежи.
В середине столетия, при Августе III, охота вновь приобрела вид пышной забавы. Был построен новый охотничий замок, а «Вилка Клетна» превратилась в место охоты для короля и вельмож. В одну из таких охот в 1752 году, когда было убито 42 зубра, в Беловеже поставили обелиск Августу III, который, как и статуя зубра Александра II, был демонтирован, а потом возвращен.
В 1794 году Беловежская пуща отошла к России. Екатерина II разрешила все виды охоты. Кроме как на зубра. Разрешала только отстрел зубров на чучела и для научных исследований.
Александр I издал в 1802 году указ об охране и учете зубров.
В 1811 году грандиозный пожар, который длился почти 4 месяца, уничтожил огромные массивы Беловежской пущи. Урон, причиненный Пуще, не помешал наполеоновским фуражирам спустя некоторое время, пополнять запасы звериным мясом…
Невосполнимые потери понесло зубриное стадо в последующие годы и войны.
Большая охота Александра II в 1860 году унесла жизни еще 23 зубров.
К 1915 году, к началу военный действий 1-и Мировой войны, в Беловежской пуще насчитывалось 730 животных. За пять последующих лет зубры были полностью уничтожены. Последний вольный зубр был убит бывшим лесником Беловежской пущи Бартоломеусом Шпаковичем 9 февраля 1921 года.
В 1923 году на Международном конгрессе в Париже польский зоолог Ян Штольцман предложил создать Международное общество по спасению зубров. Вскоре была издана Международная племенная книга зубров, где каждому был присвоен свой племенной номер. В 15 странах мира в зоопарках оказалось всего 56 зубров: 27 самцов и 29 самок.
Уже в 1929 году в Польше появился первый питомник по разведению зубров.
Считается, что зубры Национального парка «Беловежская пуща» - прямые потомки пяти особей, переданных нам для размножения поляками в 1946 году. Благодаря помощи польских ученых-зоологов зубриное стадо белорусской части Беловежской пущи размножилось и постепенно было восстановлено до двухсот и более особей.
Сколько полезной информации! Удастся ли когда-нибудь ее использовать? Хотя, говорят, лишних знаний не бывает.
Кстати, резиденция Деда Мороза, созданная усилиями моего дружка Василия, расположилась в домиках зубриного питомника, тоже бывшего…»
«Сегодня ходил по лесу: весна дает о себе знать. В наших местах приход теплых дней пока невыразительный, снега было в нынешнюю зиму относительно много. Но все равно – весна идет, весне дорогу, как писал поэт.
Вырубки леса – их называют санитарными – приобретают в охраняемых участках Пущи угрожающие размеры. Дирекция заповедника мотивирует рубку необходимостью уборки пораженного короедом леса и поваленных деревьев после сильного урагана, пронесшегося над Пущей в конце осени. Действительно кое-где – Мамаево побоище. Но правит бал Его Величество план заготовок древесины. И зачем подчищать, как на столичной площади парадов и церемониалов? Пусть себе деревья стоят, лежат, подвергаются гниению и тлену – ведь на то он и дикий лес, чтобы находиться в естественном, первобытном состоянии! Появляться на свет, бороться за место под солнцем, давать продолжение роду, угасать… Рубить можно, но только в определенных зонах. Да и то надо меру знать, чтобы не разрушить хрупкий баланс природы и не навредить живому организму, имя которому Беловежская пуща.
И птица, и зверь, и разная букашка должны чувствовать себя в родной стихии…
По примеру некоторых зарубежных ландшафтных парков (потому что в настоящих национальных парках заповедный режим очень строгий, там штрафуют даже за сорванный листик, не то что за срубленное дерево), отечественные стратеги хотят сделать из заповедной Пущи прилизанный оазис с лужайками и беседками, наподобие городского парка культуры и отдыха. Чтобы, как в рекламных роликах, – едешь себе в вагончике или автодрезине, а вокруг асфальтированных трасс и посыпанных гравием дорожек - носороги с жирафами да слоны с бегемотами бродят… Пародия на заповедность! А с нашей-то нерасторопностью, чиновничьим жлобством и тугодумством вообще останется все недоделанным, недостроенным, незавершенным. Хотели как лучше, а получилось как всегда… Сколько неохватных дубов, вековых сосен, уже разделанных, раскряжеванных, на просеках и в чащах валяются! Верно говорят: что сгниет, то не сгорит… И наоборот».
«Отправил запросы в Государственный исторический архив в Москве, в Дарвиновский музей, в Госархив истории Санкт-Петербурга, вышел в Интернете на форум «Адъютант», на сайт Бориса Акунина (а вдруг?) - всюду с одной и той же просьбой: что известно о статуе Беловежского зубра, отправленного в 1915-м году в Белокаменную и пропавшую втуне?
Везде – молчок. Создается впечатление, что тема запретная, никто ничего не желает слышать. Москва, как и во все времена, кроме себя и своих проблем ничего не признает и в упор не видит. На сайтах – традиционная реклама, как и везде. Столица кует рубли из мусора, выставив на интернетовский лоток романы Григория Чхартишвили, известного под популярным псевдонимом Бориса Акунина, вперемешку с так называемыми интеллектуальными эспандерами… Уместное соседство! Проектирование исторических интерфейсов с глубокомысленным умничаньем по ничтожным поводам… Помимо воли приходят на ум слова популярной песенки Александра Буйнова: «Я московский пустой бамбук!» Не слабо – бамбук произрастает рублями! Веселые московские ребята в бесплатные игры нынче не играют… Впору к Зурабу Церетели за подмогой обращаться, как -никак – титан скульптурного дела! А вдруг подсобит?!»
«Нашел в Интернете выдержки из документов государственного архива Российской Федерации о придворной охоте в России. Про соколиную и псовую охоту есть, про охотничьи сезоны Александра II, других царей и их боевых подруг есть, даже про охотничьи резиденции Спала и Беловежа подробно рассказано. Нет только ничего про статую царского зубра… Видать, выжив в Беловежских, безнадежно заблудилась она в дебрях московских и еще там каких… Самая свежая информация по этому поводу – статуя зубра после эвакуации из Беловежи какое-то время находилась в Нескучном саду. Когда? Как долго? Никаких достоверных подтверждений…»
МОЛЧАЛИВЫЙ ГОСТЬ
Сделав очередную запись в дневнике, я отложил тетрадку в сторону и задумался. Разгадка чугунного зубра была буквально рядом, казалось, она стоит на пороге и скребется когтями по черному дерматину входной двери. Приоткроешь – и вот она, бросается на тебя лохматым собачьим телом, стараясь лизнуть в лицо.
- Встречай! Опять к тебе крестник пожаловал! – зовет из прихожей жена, и я отправляюсь привечать гостью – Гришкину псину.
После той памятной ночи, когда больного соседа с помощью пограничников отправляли в больницу, немая овчарка почему-то решила, что я остался за хозяина, поэтому ночевать являлась именно к нам. Даже возвращение в Ланскую Гришкиной жены и мой переезд в Каменюки не смогли поколебать собачью уверенность, кто ее настоящий попечитель. Так и являлась нежданно-негаданно днем, среди ночи, проделывая восьмикилометровый путь из деревни в поселок и безошибочно отыскивая нашу квартиру. «Не иначе как знак!»- расценивал я эти пришествия, однако песика не прогонял, подкармливал, отвечая взаимностью на неожиданно проснувшуюся привязанность. Ничего не имел против гостевых визитов подопечной и выздоравливающий Гришка, который, впрочем, на привязи овчарку никогда не держал. Бродила она, где хотела, являясь на порог в определенный, только ей известный и необходимый час и также неожиданно исчезая.
Так и нынче: приласкал визитерку, вынес приготовленные куриные косточки. На этом короткий визит завершился.
На первом этаже подъезда в дырках почтового ящика что-то белело. Письмо! Даже два! Давненько я ожидал послание от моего дружка-москвича, который имел какое-то отношение к Государственному историческому архиву в Москве и был, что называется, вхожим туда, куда простым смертным путь был заказан. Наконец, соизволил откликнуться на мои просьбы помочь в поисках, получив по телефону и письменно причитающиеся «ц/у». Не все, оказывается, в Первопрестольной денежные бамбуки! Есть нормальные, бескорыстные мужики.
Второй конверт был подписан по-польски Ежи Луковским, директором музейного комплекса Беловежи.
Молчали-молчали, а тут напомнили о себе оба. То густо, то пусто. К чему бы это?
Сообщение от дружка было лаконичным. Ему каким-то образом удалось получить доступ к историческим сведениям так называемого закрытого характера. Не думаю, что они составляли некую государственную тайну, однако, как и бывает в ряде щекотливых случаев, касающихся спорных исторических культурных ценностей, широко не афишировались. Смысл письма сводился к следующим пунктам.
1. Да, царский чугунный зубр во время Первой мировой войны был доставлен в Москву, где статую водрузили в Нескучном саду возле Эрмитажа, а затем, кажется, в Летнем саду Петрограда, где она благополучно простояла до конца 30-х годов.
2. Потом скульптуру в году 1928-1929 куда-то увезли. Завсегдатаи сада считали, будто статую отправили на переплавку, что было маловероятно – зубр-то не бронзовый, а чугунный. Мой московский товарищ даже прислал выдержку из исторических журналов, в которой перечислялись известные московские изваяния, которых постигла печальная участь быть переплавленными. Зубр среди них не значился.
3. И третье, самое важное. Оказывается, по известному Рижскому мирному договору 1921 года между Советской Россией и Польшей велась отправка за границу некоторых культурных ценностей, вывезенных во время польско-советской войны с временно захваченной территории воюющего государства, то бишь из Польши. Отправка растянулась на годы. Никто не спешил ничего отдавать. И только убийство в Варшаве советского посла Войкова в 1927 году, если можно так выразиться, активизировало процесс реституции. В стремлении достичь замирения и не дать разгореться новому военному конфликту, Советы возвратили Польше многое из ранее вывезенного и удерживаемого в СССР. В числе возвращенных ценностей, таких, к примеру, как знаменитый коронационный меч польских королей щербец, монумент в честь охоты в Беловежской пуще польского короля Августа II оказалась … статуя царского Беловежского зубра. Об этом писалось еще в 70-е годы в журнале «Огонек», где автор статьи возмущался демонтажом и отправкой за границу ряда скульптур из Летнего сада...
Отдали статую зубра, можно сказать, по ошибке, не разобравшись, заодно с другим. Вероятнее всего, механически посчитав, что, коль статуя была вывезена из Беловежи, отошедшей по Рижскому договору полякам, - то и возвратить ее надо туда же…
В заключение своего послания товарищ из Москвы (когда-то учились с ним в средней школе и дружили семьями) просил полученными фактами без нужды не фигурировать и источник информации ни под каким соусом не раскрывать. Дело, мол, хоть и давнее и должно, по логике вещей, давно мохом порасти, но на всякий случай лучше его не ворошить. Как-никак – международная политика, будь она неладна.
Письмо от Ежи Луковского также повергло меня в состояние, близкое к шоковому.
Польский коллега, с которым сдружились во время моих посещений музейного комплекса по ту сторону границы, примерно в течение года волынил и увиливал, прежде чем сообщить мне пренеприятное известие. Он, наверное, и сам вначале толком не знал местонахождения статуи царского зубра, а потом, отыскав концы, не решался рассказать - хоть шила в мешке не утаишь – но, скорее всего, тянул с сообщением до последнего, щадя мое самолюбие, понимая, с каким энтузиазмом принялся я разыскивать заветный памятник. Надо полагать, Ежи не хотел огорчать коллегу малоприятным известием.
Спала! Именно она оказалась последним пристанищем чугунного зверя, именно здесь остановился тяжелый бег величественной скульптуры в дебрях столетий. То-то название местечка не давало мне покоя! Каким-то внутренним чутьем, сердцем чувствовал его причастность к трагической судьбе шедевра монументального зодчества, каким статуя Беловежского зубра, безусловно, является. Но почему там?
Первым интуитивным всплеском после прочтения письма из Польши было вспыхнувшее намерение куда-то бежать, звонить, что-то делать, совершать и так далее… Куда и кому? Эти прямые, естественные вопросы сразу же тормозили, остужали пыл.
Однако самым непредсказуемым оказалось в сообщении то обстоятельство, что, как писал Ежи Луковский, монумент содержится на задворках бывшей резиденции русских царей, куда его перевезли вскоре после окончания Второй мировой войны. Стоит одинокий, без постамента, экскурсантам статую стараются не показывать. А задолго до войны зубр какое-то время находился на Королевской площади в Варшаве, но и оттуда его отправили в неизвестном направлении, спохватившись возможным негативным влиянием памятника: дескать, – русский дух, Русью пахнет!
Где путешествовала скульптура после, проследить почти невозможно. Есть сведения, будто бы отрезанную голову чугунного зубра нашли среди трофеев, захваченных отступающими из-под Варшавы немецкими войсками, разбитыми советским наступлением. Уже в наши дни, во времена расцвета движения польской Солидарности, статую хотели переплавить в сталеплавильной печи, но от уничтожения монумент спас какой-то польский бизнесмен, выкупивший скульптуру. Нынче зубр находится в бывшей охотничьей резиденции, которая помнит многих русских царей, в том числе и того, в честь которого статуя была изготовлена и водружена на величественный постамент. Самого мраморного постамента с надписями, конечно же, давно не существует. По всей вероятности, его разбили и растащили местные крестьяне Беловежи и окрестностей вскоре после демонтажа в начале Первой мировой войны. Фамилии участников исторической охоты Александра II в Беловежской пуще сохранились только на малых подарочных скульптурах да в исторических хрониках. Отрезанную голову зубра со временем приварили сваркой. Запрятанных драгоценностей неизвестные искатели царских сокровищ так и не обнаружили.
Все. Финита ля комедия.
И совсем уж нелепая и абсурдная, но с глубокой исторической и нравственной подоплекой мораль родилась в недрах моего возбужденного сознания. Я долго путался в определениях, как лучше ее сформулировать, рылся в исторических материалах, накопившихся за время моей поисковой эпопеи, и пришел к некоторым парадоксальным выводам и аналогиям. Смысл родившегося прозрения, поразивший меня очевидной простотой и безупречной логикой аргументов, я даже записал отдельным абзацем в своем дневнике. Иногда перечитываю, пытаясь поймать себя на нестыковках и несуразностях, но каждый раз нахожу их с трудом…
«Мы все нуждаемся в покаянии за грехи, совершенные предыдущими поколениями. В противном случае порочный круг не будет разорван. Пришел к этому выводу на примере убийства семьи последнего российского императора, ибо пятно злодеяния не смыто до сих пор. Оно продолжает жить в сопутствующих этому главному позору большевистского переворота прегрешениях, ибо последствия их до сих пор не изучены и не смягчены, они лишь забыты.
Тезис первый: статую зубра отдали чужой стране по ошибке. Кто спровоцировал ускорение отправки вывезенных (правильно или неправильно – другой вопрос) культурный ценностей, в том числе - статуи зубра? Полистайте историю: убийство в 1927 году в Варшаве советского посла Войкова, настоящее имя которого Пинхус Лазаревич Вайнер, он же – участник убийства царской семьи Николая II в Екатеринбурге. Шлейф смертного греха цареубийства запятнал десятки и сотни людей и растянулся на много-много лет. В знак мести после убийства Войкова большевики расстреляли десятки безвинных людей, в том числе – убежденного демократа, потомка Рюрика, князя Павла Долгорукова. Уж не тот ли это Долгоруков, чья фамилия выбита на статуе Беловежского зубра?!
Тезис второй: имена цареубийц до сих пор носят улицы городов и станции метро, а результат порожденного ими зла, в частности, - забвение исторической скульптуры Беловежского зубра, до сих пор не исправлен. Вывод – покаяние заключается в возвращении скульптуры на историческую родину. Это самое малое, что мы можем совершить во искупление прошлого греха, незначительной его толики.
И последнее. Статуя царского зубра находится нынче в Спале – бывшей охотничьей резиденции русских царей на территории нынешней Польши. Не является ли этот факт лишь неуклюжей попыткой истории внести плату за прежние промахи, а настоящее покаяние – еще впереди?!
Такие вот силлогизмы на тему исторической справедливости… Но как знать, как знать…»
БУДЬ СТОЕК И ВЫСОК!
После полученных безрадостных сообщений, после всего со мной произошедшего я был буквально выбит из колеи. Было такое ощущение, словно все последнее время я брел в потемках к мерцающему вдалеке огню, и неясное манящее свечение не давало задерживаться, питало иссякающие силы. А сейчас свет в конце тоннеля погас. Громко сказано? Наверное. Однако, что поделаешь, если так получается на самом деле, а поиск царской статуи давно превратился для меня много больше чем в историческую загадку, которую молодому исследователю загорелось разгадать во что бы то ни стало. Блажь? Только не она. Блаженные верят призракам – историческим, религиозным, нравственным. Для меня поиск утраченной моим отечеством замечательной скульптуры превратился в ясный принцип, довод, закон, не следовать которому честный, порядочный человек не имеет права по определению. Пусть политики спорят, кто кому должен на конкретном историческом отрезке общественно-политического бытия и кто именно профукал символ Беловежья в военной неразберихе времен. Скульптура объективно существует, хоть в ущербном виде, но сохранилась, и ее надо вернуть. Туда, где она и должна находиться, – на белорусскую территорию Беловежской пущи. Беловежскому зубру, российскому по происхождению и гражданству, по всем законам быть здесь. Воспринимать статую зубра можно чем угодно – пограничным столбом, предупреждающим знаком, православной часовней, дорожной верстой – чем хотите… Это наше национальное достояние - и баста!
Ну и пусть выгляжу наивным и смешным, думал я. Чихать я хотел на политику, потому что она чаще всего – ложь. С некоторых пор признаю лишь одну разновидность политической дипломатии – ту, что касается сохранения богатств Беловежской пущи и уникального чугунного зубра. Ограниченность? Не совсем. Моя мировоззренческая узость – созидательна и продуктивна. А это - благо, которое у меня не удастся отнять никому.
Сонм мыслей и чувств переполнял меня последующие дни и недели, а окружающая действительность, казалось бы, так же менялась самопроизвольными сполохами весеннего возрождения, совпавшего по времени со всеми моими душевными падениями и взлетами. Сине-зеленая хвойная Пуща внешне смягчалась прозрачными акварелями рощ и дубрав, оттенялась зреющим изумрудом лугов и пастелями побережных пойм, исподволь наполнявшихся птичьим гомоном. И, казалось, нет на свете силы, способной остановить и запретить это чарующее сезонное повторение, воспринимаемое каждый раз как открытие.
Логический итог напряженной душевной работы, не отпускавшей меня два последних года, напрашивался сам по себе: надо что-то предпринять для возвращения статуи зубра – как это правильней выразиться? – на историческую родину: место, которое я без колебаний определил безоговорочно и однозначно – в нашу Пущу. Как это сделать – пока не знаю. Но даже не это главное. Важна мотивация. Она, на мой взгляд, – безупречна.
Не знаю, сколько бы еще мне терзаться размышлениями на заданную тему, если б произошедшее вскоре событие не отодвинуло на второй план самые смелые мои расчеты и радужные надежды. Планы, которым в будущем навряд ли суждено будет исполниться…
Событие внешне обыденное, можно сказать, рядовое, ибо разве мог бы показаться из ряда вон выходящим обычный утренний телефонный звонок, прозвучавший в моем рабочем кабинете на лесозаводе в начале рабочей смены? Просто зазвонил телефон. Просто вызвали в канцелярию администрации заповедника. И вручили… обходной листок. Дескать, директором подписан приказ о моем увольнении по сокращению штатов – и, будьте любезны, молодой человек, «бегунок» в зубы и собирайте необходимые подписи. А затем – оривидерчи!
Без шума и крика. Буднично. Без объяснений и разбирательств. По сокращению. Вопросы есть? У матросов нет вопросов…
В унисон моему настроению прозвучал звонок бывшего дружка, Василия:
- Допрыгался, соколик?! А я ведь предупреждал…
Злорадства в голосе слыхать не было. Сочувствие – да. И растерянность. Видать, он и сам не предполагал, что развязка наступит так скоро.
- А ты, брат, за меня не грузись. Как-нибудь перебьюсь, - ответил ему без всякой злобы, сам того не ожидая и приобретая с каждой минутой завидное спокойствие и холодную, расчетливую уверенность. Но только в чем?
И тогда, будто догадка, будто старое воспоминание, вспыхнуло где-то в глубине сознания слабеньким костерком, и давно выношенное, запрятанное в запасниках решение обрело четкую логическую формулу предчувствия поступка, который я обязательно совершу, дай только срок, а пока вспомнилось полузабытым изречением:
- Будь стоек и высок!
Так напутствовал своего друга в решительном эпизоде давнишнего кинофильма армейской молодости мой любимый киношный герой, когда тому было туго, так и я частенько повторял себе, если что-то не ладилось в жизни. И так, наверняка, и должно быть в ней, когда все с тобою происходит наперекосяк:
-Будь стоек и высок!
… Намерение – еще не действие, но готовность к поступку – дорогого стоит, если дружишь с совестью и с головой. И хотя моя была в тот момент загружена фантазиями и благими намерениями, которыми, как известно, путь в ад вымощен, до настоящего жизненного краха, решил я, еще далековато, а стойкости и чистоты помыслов мне не занимать… За мною – вся королевская рать, думал я, направляясь по дорожке Национального парка, ведущей от здания администрации к проходной
Подписать обходной лист, получить в бухгалтерии расчетные оказалось делом получаса. Видать, все нужные люди были начальством предупреждены о моем неурочном сокращении, поэтому нигде никто помех не чинил, хотя в другой раз, наверняка, бюрократических рогаток хватило бы вдоволь. А так – скатертью дорожка! Начальство тоже убралось подальше по своим всегда неотложным делам. Из глаз долой – из сердца вон!
- Будь стоек и высок! – шумели вековые пущанские сосны, перекликаясь с невидимыми голосами далеких неохватных дубов, таких же высоких и стройных, как моя крепнущая с каждой секундой уверенность в своей непонятой людьми правоте.
Дубы я тоже услышал. Потому что очень хотел услыхать. До скорого свидания! – пообещал им.
Предстоящее объяснение с женой не пугало. Она поймет. Кому, как не ей?!
В ВЕСЕННИХ СУМЕРКАХ БЕГ
За окном начало смеркаться, а я с нетерпением продолжал поглядывать на входную дверь. Гость задерживался.
Вечернее солнце, заглядывавшее в окна второго этажа, с каждой минутой ослабляло свой пристальный взор, мерк попадавший в квартиру свет, одновременно разгораясь за дальним лесом красным закатным шаром.
Наконец, в дверь поскреблись. Акелла!
Да, это была она – Гришкина овчарка, которую я стал называть, по Киплингу «Акеллой» и приход которой интуитивно ожидался сегодняшним вечером. И она пришла. Объяснить нашу связь на расстоянии я не мог и не пытался. Но стоило сильно подумать о немой безголосой собаке – и она непременно являлась: через час, через день, но обязательно приходила, будто чувствуя, что в ней нуждаются.
Нынче нам предстоит совместная работа, поэтому овчарка не подвела, представ пред очами во всей своей собачьей готовности и способности любить, облизывать, защищать и, если от нее потребуют, - отдать жизнь за любимого человека. Наверное, именно такого преданного существа мне всегда и не хватало. Поэтому и мечтал завести себе песика, не опасаясь ревности супруги. Жена – это другое. Другое измерение, другой уровень отношений. Жена не побежит с тобою рядом на ночь глядя, прыгая вокруг от удовольствия и восторга. Жена должна ожидать мужа дома, в тихой надежде благополучного исхода сумасбродной затеи, задуманной им. Так было решено на семейном совете.
А Акелла… Ему, безусловно, пришлось гораздо больше по душе проводить время под нашей дверью или бдя под окном, нежели настигать и давить в лесу подранков, покалеченных страшным Гришкиным арбалетом. Да и в браконьерской охоте большой застой – Гришка еще не оправился от инфаркта. Собака, наконец, сама почуяла, что она не цербер, а защитник.
Сегодня овчарка как никогда возбуждена, словно понимает возложенную на нее миссию – сопровождать друга в дальнем походе. Путь нам предстоит неблизкий: от моего дома в поселке – до Царя-дуба, расположенного в окрестностях деревни Ланской. Туда проложена туристическая тропа и асфальтированная дорога, но держимся мы обочины и даже дальше – леса вдоль трассы. Чтобы никому не попасться на глаза.
С момента моего увольнения из заповедника я считаюсь персоной нон грата. Через проходную приказано не пропускать. Бывшие сотрудники меня сторонятся. Такова установка дирекции. Все, кроме Наташи, предпочитают с бывшим коллегой не общаться. Виноватых бьют? Если бы!
Не было бы так обидно от вынужденного отчуждения от научных, пущанских дел, если бы я был действительно в чем-то виноват. Однако клеймо «отверженного» начальствующая братия приклеила мне сознательно и надежно. В устах дирекции и глазах малознающих меня сотрудников я - «анархист», сующий нос куда не следует, неуправляемая личность, малограмотный работник, зазнайка и прочая, прочая… Однако точнее других, вульгарнее и иезуитски окрестил сотрудника, осмелившегося иметь собственное мнении, бессменный «местком» и «тормоз прогресса» лесовод Николай Владимирович. «Работник, который не понимает текущего момента, наносит вред общему делу!» - вот его формулировка по отношению ко мне. Как вам перл демагогии?! Ничего не напоминает? «Когда враг не сдается, его уничтожают…»
Если за «текущий момент» принимать варварскую рубку старовозрастных деревьев, лженаучные диссертации, незаконные охотничью утехи и пьяные забавы, то в этом деле я начальству не помощник.
Но собака зарыта не здесь. Ларчик открывается просто – вернулись из Академии наук РБ, Совмина республики мои письма-предложения по лесоустройству Беловежской пущи, охране и разведению диких зверей и птиц, реорганизации заповедного дела, зоологическим и другим проблемам. Вернулись ни с чем, но с резолюцией «Разобраться на месте и виновных наказать собственной властью». А кто виноват? Невестка! Ее-то и следует высечь суровому тестю в лице обвиняемого мною Потапыча энд команда… Какой-то пацан - вчерашний студент в звании младшего научного сотрудника осмелился поучать ученых мужей и правительственных чиновников! Со свиным рылом в калашный ряд! Мало того – этот умник усомнился в экономической целесообразности хозяйственной деятельности заповедника, обвинил руководство во главе с директором в некомпетентности, очковтирательстве и злоупотреблениях! Ату его!
Только так и не иначе воспринял я резко изменившееся отношение ко мне начальства и не слишком удивился последовавшему увольнению по так называемому сокращению штатов. Что уж тут говорить, на что надеяться, когда целый институт порушили на корню, отдав будущий храм науки на откуп праздным туристам и лесопромышленникам! А сколько людей уволилось, что называется, добровольно-принудительно, разуверившись в тщетности усилий добиться справедливости?! От бывшего полноценного научного отдела заповедника остались рожки да ножки. Во имя призрачных дивидендов – доходов от проданного на корню и спиленного заповедного леса – уничтожается уникальная флора и фауна, а балаганными развлечениями и прилизанными, якобы нетронутыми участками Пущи пытаются пустить пыль в глаза иностранным гостям и высоким государственным чиновникам, в том числе – проверяющим! Понятие где «вершки», а где «корешки» – сдвинуты, извращены…
Я - не согласен. Поэтому и начал сегодня свой вечерний весенний бег, направляясь к самому старому, самому древнему в Беловежской пуще Дубу-великану, надеясь у его подножия отыскать решение навалившихся скопом бед и проблем. Это все, что я могу предпринять в моем положении уволенного и безработного, ибо возможности мои, как оказалось, скромны и незавидны.
Со мной рядом – верный Акелла, а за спиной тяжелый рюкзак с позванивающей внутри колодезной цепью. Той самой, которую выменял на бутылку вина у бедолаги-Гришки, страдающего от запойного пьянства.
Я придумал цепи достойное применение и очень надеюсь, что, отлежавшись в сараюхе и дождавшись своего звездного часа, она сослужит мне, людям и, конечно же, - Пуще добрую службу…
Представляю, как вытянутся лица у директорской братии, у минских чиновников и иностранных гостей – участников намеченного на завтра международного симпозиума от увиденной у Дуба-великана картины… По принятому правилу, по традиционному маршруту гостей привезут автобусами к Дубу-великану, а там…
Это потом начнутся вопросы, разбирательства, оргвыводы и прочее… А пока я не вправе упустить свой шанс.
Назло всем и вся, наперекор неудачам и в укор своему обожаемому руководству, поспешившему избавиться от неугодного сотрудника, я буду стоять, прикованным к дереву железной цепью, прижавшись спиною к шершавой коре, раскинув руки, однако не оскорблю вековой морщинистый ствол вбитым клином или острым гвоздем – колодезная цепь прочно и надежно свяжет наши тела.
Мой сообщник Гришка – спаситель и спасенный – без колебаний и сомнений согласился мне помогать. Он будет ждать меня в указанном месте и быстренько сделает нехитрое кузнечное дело, расклепав заклепки на приготовленных самодельных «веригах». Гришка даже не подозревает, что выступит в затеянном мною спектакле в роли Зевса, приковавшего Прометея за отданный людям огонь. Гришке не до высоких материй и сцен. Долг платежом красен – и этого ему вполне достаточно для мотивации происходящего.
Даже намеком я не желаю выглядеть в задуманной позе похожим на страдальца за веру Иисуса Христа, поэтому руки примут положение в стороны и вверх. Как у Вечного Человека Леонардо да Винчи, понявшего код природы и веры в добро.
Я буду протестом и одновременно призывом к справедливости, где мое личное увольнение с работы – небольшой незначительный штрих на фоне страдающей «королевской рати». Беловежская пуща – вот кто требует защиты, и я предлагаю себя в роли живого щита всему в ней живому.
Я заслоню тебя, Пуща, от всех напастей и бед, уготованных тебе неразумными хозяевами, если даже для этого потребуется быть распятым целую вечность.
Я знаю, как защитить тебя, терпеливую и молчаливую, застывшую в своей высокой печали. После того, как закончится утренняя кутерьма, вызванная прикованным к дереву человеком, после того, как спасатели-пожарники вызволят меня от стальных цепей, а самого «героя», вероятнее всего, отправят в милицию либо в психушку, после того, как все утихомирится, - тогда наступит прозрение: умный задумается, дурак не поймет, а облеченный властью начнет ломать голову, что и почему… Но я все равно не сложу руки, избавленные от цепей. Я соберу команду единомышленников, заведу специальный сайт в Интернете и назову его «Беловежская пуща – XXI век». Я организую международное движение в защиту Беловежской пущи. Будут подняты ЮНЕСКО, ООН, Совет Европы, Гринпис, которые помогут проведению международных кампаний, чтобы защитить пущу от лесопромышленников. Я сделаю это по той простой причине, что все мои письма и обращения в государственные организации и природоохранные ведомства не возымели действия, ибо никто из компетентных лиц не желает иметь проблем с заповедной территорией, связанной с именем Президента страны. Хотя зачастую этим именем прикрываются неблаговидные делишки.
Я стану эхом Пущи в необозримом пространстве «мировой паутины», и каждая большая и малая боль реликтового леса отзовется во Вселенной многократно усиленным эхом. Уверен: отыщутся честные люди и неравнодушные сердца, способные понять наши общие беды и прийти обиженной заповедной Пуще и ее обитателям на помощь. Гласность – вот чего больше всего страшатся нерадивые чиновники и мнимые хозяева.
Ни секунды я не упускаю из мыслей далекую польскую Спалу, где ожидает возвращения домой покалеченный царский зубр. Я приду к тебе, чугунный собрат, чего бы то мне это ни стоило – через границы, через таможенные посты. Я обниму тебя за могучую шею, изуродованную сварочными шрамами, поцелую в теплые губы и прошепчу:
- Мы с тобой одной крови, Беловежский зубр, - ты и я!
Мы вернемся к тебе оба, заповедная Пуща, - с ранеными сердцами, но с верной горячей душой!
Прими нас обратно в свои вековые объятья, Дикий Никор!
- Не отставай, Акелла! Мы только начали свой бег! - окликаю замешкавшуюся овчарку и слышу в ответ радостный, похожий на звон подорожного колокольчика собачий визг.
Неужели случилось чудо и затравленное существо вновь обрело голос?!
Тогда и черт нам не брат, а судия - Господь!
стр. 53 - 162.