Лесная легенда

Осочник Шохолевич

Александр САБОДАШ, «Беларуская думка», № 5, 2006

Русак сидел на хвосте и с любопытством наблюдал, как я подползаю к нему с фоторужьем. Чтобы не увлечься и не опростоволоситься, он повернулся левым глазком ко мне, а правым взял под контроль остальную часть полянки. Блестящий глаз, нацеленный на меня, зелено искрился. Снимая, я вставал на локти, но заяц без страха продолжал постригивать ушами, наблюдать. Когда зверек перестал вмещаться в рамку кадра видоискателя, пришел конец съемки.

Благородный олень готовится к свадебным дракам
Благородный олень готовится к свадебным дракам

Еще одна моя охота, естественно при помощи старенького фоторужья, была закончена. Проработав в журнале «Родная прырода» более тридцати лет, я немало прожил в Беловежской пуще, многое узнал, открыл, выведал, впитал в себя. И сейчас хочу вспомнить о легендарном человеке — Лукьяне Макаровиче Шохолевиче, которого звали осочником — от белорусского слова «сачыць», то есть следить, смотреть. Он был настоящим смотрителем пущи, скромным хозяином зеленого моря.

Я поднялся на колени, однако заяц и глазом не моргнул. Пришлось свистнуть — только тогда зайчишка исчез среди деревьев. Кабана Лукьян Макарович посоветовал мне снять, затаившись на тропинке. И действительно, в означенное время огромный зверюга в нужном месте появился. Однако, почувствовав меня, тропинку перелетел птицей, поэтому кадр получился размытым. Птенцов ястреба мне не удалось снять потому, что стояла жара и родители прикрыли гнездо от солнца сломанными зелеными ветками. Что ж, подождем другого раза. И мы со смотрителем повернули к его избушке.

Редчайшая птица дубонос — клювом щелкает орехи и вишневые косточки
Редчайшая птица дубонос — клювом щелкает
орехи и вишневые косточки

Представить Беловежье шестидесятых годов без егеря из деревни Пашукская Буда Лукьяна Макаровича Шохолевича невозможно. Королев мост, гнездовье орлана, кабанья купальня, речка Лесная, зубрихин роддом, воротничковая сосна, тарпанье стадо, муфлонье — сдается, многое потеряли бы, не будь этого высокого стройного человека в защитной военной форме с кокардой из дубовых листьев на фуражке, в кожаных самодельных сапогах и всегда с фокстерьером Гжеси. Он не любил, когда его окликали иностранным словом — егерь, прозвищем же своим — осочник — гордился. Оленя он называл «голэнь», зубра — «зубар». Он мог выследить любого зверя, подставить его под твою мушку. Имре Надь, Фидель Кастро, Хрущев и многие другие видные персоны, охотившиеся в пуще, пользовались его покровительством, его знаниями, умением, интуицией.

Лукьян Макарович отлично стрелял и был постоянным подстраховщиком у всех гостей Беловежья (мало ли что?). Как себя поведет раненый лось, вепрь, рысь, осочник знал заранее. Стоило взглянуть стрелявшему в глаза, и Лукьяну Макаровичу становилось ясно, что надо делать, как поступать. Он всегда видел, куда попал заряд, понимал, чего ожидать от подранка, куда целиться, добивая его. Хотя Никита Сергеевич, промахнувшись в очередной раз, обзывал осочника мазилою, но и такое, казалось бы, обидное слово не злило полесовика, а находило в его душе веселую почву. Выпив, он, оглядываясь и загораживая ладонью рот, не без сарказма хвастался, произнося это слово. Охотники, рыболовы любят преувеличивать свою добычу и заслуги, а эта наивная душа подтрунивала над собой. Укрывшись за лещиною, мы с Макаровичем могли часами любоваться дроздами, кормящими своих голопузиков, и удивляться, как они сноровито выхватывали клювом у малышни испражнения и уносили далеко-далеко.

Воротничковоя   сосна. Редчайший вид в Европе
Воротничковоя сосна. Редчайший вид
в Европе

Думаете, Беловежье немое?! Вожак тарпанов, увидев меня, всегда выйдет навстречу и ласковым голосом поприветствует. Конь же никогда так не поступит. Подойди к царь-дубу, приложи ухо, и он тебе все выложит без утайки да еще и песню споет. А погляди на беловежского шмеля! Нам просто не хватает времени остановиться, вглядеться, послушать. Спешим, а главное — все равно опаздываем. Живут эти насекомые артелью, весьма разумные, в шубах меховых, теплых, красивых. В дождь, ветер, туман трудятся, нектар собирают. Их мед прозрачен, как березовый сок, душистый и сладкий в восковых переполненных горшочках. Век бы на них дивился, любовался бы. Без разрешения шмель на цветок никогда не сядет. Сперва покружит, погудит, а то и медом попотчует, лапкою до пестика дотронется. А возьми подорожник! Приложи к ране — и боль утихнет, листок вытянет нагноение.

Я любил ночевать у Лукьяна Макаровича. И не только потому, что, не однажды попавшись в руки пограничников, пояснял им, что это Шохолевич позволил мне быть здесь. И никакая охранная грамота МВД или Совмина мне были не нужны. Дважды я нечаянно пересекал границу, и меня без всяких проволочек отпускали и с той стороны, как только упоминал авторитетное имя.

Венерин башмачок – краснокнижник Беловежья
Венерин башмачок – краснокнижник Беловежья

В хате на подоконнике аккуратными шеренгами поблескивали стреляные гильзы, незачехленное собственное ружьецо висело на гвозде вместе с охотничьим турьим рогом, стол застлан чистой домотканой скатертью. Сын Петя присматривал за хозяйством, жена вечно ткала льняные полотна, а под столом барабанила хвостом умная Гжеси — гордость семьи. Чуткая собачка часто помогала пограничникам, брала, по охотничьему выражению осочника, любого вепря за лыч и удерживала до прихода хозяина. Лукьян Макарович любил Гжеси, я не раз видел, как он несет ее, усталую, возвращаясь с обхода, на руках. Даже возил ее на свадьбу в Москву, бывала Гжеси и у нас в Минске.

Сам же Макарыч вечно пропадал в лесу, в хате только ночевал, да и то не всегда. Директор заповедника Владимир Николаевич Романов, проверяя, кто как служит, приходил в квартал испытуемого и стрелял в воздух. Первым на выстрел всегда являлся старый егерь Шохолевич. А когда-то Лукьян Макарович, будучи семнадцатилетним, ружья своего не имел, зайчишек на пропитание приходилось добывать разными ловчими приспособлениями.

Зубренок
Зубренок

Как-то по весне, поставив пару петель на зайчишек-сеголеток и ожидая их юношеской безалаберности, он своими глазами повидал самого зуб-риного царя. Сидит себе Лукьян у невеличкого костерка-рукогрея, подремывает, собачка Полкан к боку жмется. В небе барашками бекасы блеют — свадьбы справляют, журавли на болотце прошлогодней клюквой объелись, голосят как угорелые. Костерок, стреляющий в небеса искрами, звезды поджигает, в кипящей золе бульба дозревает, а на дне костра, как в горшке, в глине рябчик доспевает.

Сидит себе Лукьян, время коротает, подремывает, ужина дожидается. Лисица, соблазненная запахом, подобралась к ближнему пеньку, лапы на него положила, урча с Полканом переговаривается. Лукьян осерчал на собаку, зло за ошейник дернул, и в то же время кусты зашелестели, и из них некое чудище прет. Зубр — не зубр, но с рогами, копытами, белесое существо, словно бы тарпан, подаренный заповеднику поляками, но огромнейшее, лохматое. Лукьян крестом осенился, хотел встать, убежать, да ноги сомлели, не слушаются.

Зверь был раза в два больше зубра, рога будто золоченые, меж ними сесть можно, копыта — серебряные, спина — седая, как у чернобурки, бока посветлее, живот без единой шерстинки-ворсинки с пороком, без единой помарки, как у зайца-беляка. Глаза же, отражая костер, были красны, сверкали, как два переспелых перца, заглянуть в них боязно. Двигался белый великан-зубр проворно и легко, как на воздушных подушках, только травинки-былинки выпрямлялись после ног его, вроде волосы после расчески.

Белочка
Белочка

Собака меж ног Лукьяна провалилась, дрожала осиновым листом, лисицу с пенька словно ветром сдуло. У него самого зуб на зуб не попадал, как после нечаянной купели в зимней проруби. Омертвел, дрожал весь, трясся. Вдруг вихрь по огню, головешки с бульбинами в разные стороны разлетелись, пережаренный рябчик с самого кострового дна вынырнул, обалденно запахло жареным, смаженкой. И все разом пропало. Ни тебе зубриного царя, ни лисы, ни Полкана. Собака, естественно, за едою погналась.

Лукьян же остался в размышлении. На ум поплыли разные догадки. Не иначе сам зубриный царь открылся. Есть же они, звериные цари, князья, матки, существуют, только не всем показываются. Никто не осмелится отрицать, что у пчелиной семьи имеется одна самая большая пчела, раза в два больше обычной — пчелиная матка. Живет в улье. Так и в лесу вместе со своими стадами-семьями живут среди оленей, кабанов, косуль, орланов свои цари, князья, матки. Испроси любого старика, и он тебе подтвердит, что царь у зубров один на всю Беловежскую пущу, только показаться он может раз в сто лет, да и то не каждому.

Я не возражал: много ли нужно, чтобы спугнуть сказку. Одно неосторожное словцо — и нет сказки, а без нее наша жизнь сероватенькая. Хорошо, что на свете встречаются такие люди, и я завидую осочнику-смотрителю Лукьяну Шохолевичу, что именно в его лесу живет, говоря полесской мовой, иарь-зубар, купается в речке Лесной каменюкская русалка, а на кладбище староверов ночью откликаются души, шумят мексиканскими кактусами можжевельниковые заросли и в 328-м квартале на «вабленне» отзывается черный как смоль князь-олень отца которого посетители Беловежья видали в 1963 году...

Фото автора


Написать отзыв / комментарий / мнение на Форум сайта